Роксана Гедеон – К чужому берегу. Предчувствие. (страница 26)

Снова повисла тишина. Слышно было, как чуть сбивчиво дышит рядом со мной Жозефина. Она не решалась вставить ни слова, преисполненная трепета перед супругом. Да и я замолчала, не зная, как он отреагирует на мои слова.

— Я рад убедиться, мадам, что вы не испытываете ко мне ненависти, подобно многим другим вашим собратьям по сословию.

Я чуть склонила голову. Талейран, поглаживая крышку драгоценной табакерки, вполголоса произнес:

— Мадам дю Шатлэ лишь наполовину француженка. Ее мать происходила из Тосканы и была чистокровной итальянкой. Брови Бонапарта взметнулись вверх.

— Это правда?

— Да, генерал, — сказала я, скрывая вздох облегчения. — Это так.

— Могу добавить, — вкрадчиво проговорил Талейран, — что мадам дю Шатлэ впервые попала во Францию десятилетней девочкой и почти ни слова не знала по-французски.

Морис, этот дьявол, как никто другой понимал, что нужно сказать и в какой момент. Никто лучше, чем он, не мог направлять беседу в нужное русло… В глазах Бонапарта зажегся огонь любопытства. Если раньше первый консул смотрел на меня с явным напряжением, то теперь оно сменилось нескрываемым интересом.

— Какое совпадение, — сказал он. — Меня тоже привезли в Отенскую школу в восьмилетием возрасте. Я был дик, как шиповник, и ни слова не понимал в разговорах сверстников.

Я засмеялась.

— Нечто подобное пережила и я, генерал.

По губам Бонапарта мелькнула улыбка, выражение лица смягчилось, и он выглядел почти красивым в этот миг.

— У нас похожие судьбы, мадам. Однако мне, в отличие от вас, во Франции всего пришлось добиваться самому. Громкое имя не распахнуло передо мной королевские приемные, я сам завоевал право входить в них без стука.

— Думаю, никто не избежал страданий и трудностей, — сказала я. — Революция заставила и аристократов заплатить по счетам. Впрочем, как я полагаю, бал у господина министра — не то место, где надо обсуждать горести. Сейчас надо танцевать, если вы не возражаете.

Первый консул повернулся к супруге:

— Почему вы с Гортензией не танцуете, Жозефина?

Креолка испустила вздох, поправляя шаль:

— Танец слишком нов, Бонапарт. Эта мода так меняется…

— Что за танец?

— Объявлена кадриль. Гортензия учила его, но что касается меня…

Будто что-то подтолкнуло меня изнутри. Изящным жестом я протянула руку Гортензии:

— Вот как, мадемуазель, вы обучены кадрили? Идемте же! Господин Тренис был в отчаянии, что танец не складывается. Однако сейчас мы утешим его!

Гортензия зарделась, бросая взгляды то на мать, то на отчима.

— Право, не знаю… Я еще так не уверена в своем умении…

— Не бойтесь! Вы юны и так грациозны. Кто, как не вы, научите Париж танцевальным премудростям? Наш город должен быть законодателем моды, столицей мира!

Мои слова, кажется, попали в самую точку. Первый консул сделал движение, показывая, что совершенно согласен со мной.

— Идите же, Гортензия! Мадам дю Шатлэ права.

Девушка решилась, протянула мне свою нежную руку, и мы, элегантно подхватив шлейфы, отправились на зов обрадованного Трениса, горделиво кивнув застывшим от удивления первому консулу и его спутникам.

Зазвучала кадриль.

Спустя час, уставшая, я выскользнула из танцевального зала в одну из боковых галерей, пролетела по длинному коридору, освещенному сполохами веселья, которое бушевало в саду, и, распахнув наугад одну из дверей, оказалась в комнате, напоминающей кабинет. Тут была еще одна дверь, замаскированная драпировкой и ведущая в какое-то более укромное помещение, но я решила остаться здесь. Это место мне вполне подходило: пусто, уютно, имеется большое зеркало.

Стало быть, я могу и отдохнуть, и привести себя в порядок (в туалетной комнате для дам явно некуда было бы деться от назойливого внимания), и краем глаза понаблюдать в окно, как затухают фейерверки во дворе замка.

Сердце у меня понемногу умеряло стук. Счастливая, я сбросила атласные туфли, присела в кресло, приложила руки к разгоряченным щекам и, уже не сдерживаясь, рассмеялась.

Это был триумф. Да, настоящий триумф!

Столь жадное любопытство общества, подобное нынешнему, я испытывала разве что далекой зимой 1787 года, когда граф д’Артуа бросал к моим ногам всю роскошь Версаля и, поскольку считался тогда самым завидным кавалером Франции, вызывал своими поступками ревность и обиду у всей женской половины королевского двора. Впрочем, нет! Даже с той порой мой нынешний успех невозможно было сравнивать, потому что тогда у меня были десятки равных мне соперниц, а сейчас я явно завоевывала титул первой царицы общества: самые знаменитые красавицы, вроде Терезы Тальен, были отправлены Бонапартом в закоулки столицы, но и оставшиеся никак не могли похвастать воспитанием, манерами, титулом и громким именем — всем тем, что заставляло вытягиваться лица у нынешних хозяев жизни. Жозефина? Корсиканские сестры Бонапарта? Жюли Мармон, дочь банкира Перрего, юная жеманная супруга генерала Мармона? Скромная, как ромашка, Гортензия? Каждой из них не хватало то ли вкуса, то ли воспитания, то ли светской уверенности, то ли опыта, — в общем, даже те из них, кто подавал надежды на блеск в будущем, пока ничего не могли мне противопоставить.

Словом, Талейран был прав. Он просто дьявольски догадлив! Или, может, просто хорошо знал нынешний парижский свет?…

Кадриль с Тренисом мы (я уже говорила мысленно «мы», потому что ощущала себя вполне автором этого зрелища) оттанцевали великолепно, и я получила удовольствие от этого церемонного, но такого задорного танца. Он обязательно войдет в моду, оттеснив и менуэт, и котильон… Впрочем, сложный менуэт я тоже протанцевала, равно как и англэз[34], который у Талейрана звучал, несмотря на многолетнюю вражду между Францией и Англией. Может, это указывало на грядущий мир? Как бы там ни было, в танцах я стала абсолютной героиней вечера… Первый консул, хотя и был погружен в разговоры с банкиром Валленбергом и сталелитейным промышленником Мишле, нет-нет да и бросал на меня внимательные взгляды. Проносясь в вальсе неподалеку от Жозефины, я краем уха слышала, как он сказал жене, пригубив шампанское:

— Пригласите мадам дю Шатлэ на завтрак в среду, это будет полезно.

Чуть позже Жозефина озвучила мне это приглашение, будто бы от своего имени. Тон ее при этом был вполне любезен, но глаза смотрели чуть настороженно. Похоже, она имела основания полагать, что я могу нарушить ее семейное счастье.

— Я непременно буду в Тюильри, мадам, — отвечала я. — Мне будет приятно вновь оказаться там, где я когда-то служила королеве.

По слухам, когда Бонапарт поселился в этом королевском дворце, он завел свою супругу в опочивальню Марии Антуанетты со словами: «Ну, вот, маленькая креолка, располагайся в спальне своих господ!..» Побывать в Тюильри в качестве гостьи Жозефины, конечно, было честью более чем сомнительной, но я намерена была воспользоваться приглашением, чтобы достичь своих собственных целей. Разрушать семейный очаг Бонапартов я, разумеется, и не помышляла: мне достаточно было бы добиться облегчения участи мужа, исключения сына из списков эмигрантов и возвращения Жану хоть какого-то имущества. Корсиканец, кажется, страстно желает создать новый изысканный двор? Я готова поучаствовать в этом, так и быть, и помочь престарелой мадам де Монтессон… в обмен на выгоды для своих близких. Как бы там ни было, жизнь продолжается, несмотря на разрушение монархии, а Жан еще так молод, и ему нужна опора понадежнее, чем отец-изгнанник, дед-эмигрант и отчим-мятежник!..

В общем, теперь будущее стало для меня более-менее ясным, и я ничуть не жалела, что посетила в этот вечер Нейи. Все шло более чем хорошо… Конечно, на дне сердца у меня по-прежнему гнездилась черная, испепеляющая ненависть ко всем этим буржуа революционного толка, убившим моего ребенка, казнившим короля и королеву, затравившим и замучившим в Тампле дофина — невинное дитя… но я-то знала, что, даже добиваясь своих целей, никогда не упущу возможность помочь Бурбонам и роялистам. Если что-то будет в моих силах — я еще послужу королю.

Отдохнув и обдумав все хорошенько, я решила, что пора возвращаться к обществу. Не так много времени оставалось до ужина, и у Талейрана, как я знала, были на меня планы на этой церемонии. Я не удивилась бы, узнав, что он приготовил для меня место за столом рядом с Бонапартом, стало быть, надо было привести себя в порядок и идти к танцующим. Стоя у большого зеркала, я поправила пару выбившихся завитков, чуть припудрила лицо, достала из шелковой сумочки крошечный хрустальный флакон с духами и растерла по груди капельку ароматной жидкости. Хорошо все-таки обходиться без служанок! Но где же мои туфли?

Пока я озиралась по сторонам в поисках обуви, за стеной, в соседней комнате, за драпировкой, хлопнула дверь. Какие-то люди вошли внутрь, я услышала мужские голоса, и один из них показался мне таким знакомым, что я замерла прислушиваясь.

— Вино, Сириль? Или немного коньяка? Я так благодарен тебе, мальчуган. Сейчас в Париже я почти никому не могу довериться, собственные секретари шпионят за мной и записывают для Бонапарта каждое мое слово.

— Не слишком хлопочи, Рене. Я не так уж устал. Ла Манш был довольно спокоен как для ранней весны. Сказать по правде, я даже не особо голоден. В Рамбуйе, пока мне меняли лошадь, трактирщик подал обед, который и в столице нечасто встретишь. Горячий суп в горшке и бараньи котлеты были довольно недурны.