Роксана Гедеон – К чужому берегу. Предчувствие. (страница 28)

— О, Боже мой, Боже мой! — вскричала она, чуть ли не заламывая руки. — Я бы с удовольствием сделала бы для тебя все, что ты просишь, Рене, но Бонапарт уже не тот, что раньше, клянусь тебе! Он стал так раздражителен… так властен после возвращения из Египта, что я порой не узнаю его больше. Моего влияния осталось так мало… и я так раздражаю его еще и своими долгами…

«И своими изменами, — подумала я. — Невесело первому консулу жить с сознанием того, что его жена делала долги, развлекаясь с капитаном Шарлем на глазах у всего Парижа!» Клавьер недоверчиво покачал головой:

— Полноте! Оставьте эти возгласы для тех, кто вас не знает. Вы с Терезой всегда были мастерицами искушения. Никогда не поверю, что ваши черные глазки оставляют Бонапарта полностью равнодушным. Поплачьте… покричите… неужели он позволит своей жене страдать?

— Черные глазки? — повторила, всхлипывая, Жозефина. — Ну и что, разве эти черные глазки есть только у меня? В них нет недостатка. Тут, в Нейи, появились сегодня еще одни… такие же черные… Боже правый, Рене, он говорил о ней уже несколько раз, и это заставляет меня трепетать. Я так боюсь потерять его!..

Я напряглась, слушая это. Клавьер видимо помрачнел.

— А, речь идет об этой новоявленной кузине… Да, плут Талейран всем преподнес сюрприз.

Он прошелся по комнате, потом резко повернулся к генеральше.

— А что, есть основания полагать, что эта принцесса, эта капризная версальская штучка, — вправду в родстве с твоим мужем?

— Ерунда, — пробормотала мадам Бонапарт невнятно.

— Да, ерунда, но, как ни крути, в свое время папаша принц привез ее именно из Италии. Осталось еще немало людей, которые это помнят.

Жозефина осторожно промокнула глаза кружевным платочком.

— Не знаю. Я никогда о подобном и не подозревала. Эта гусыня Элиза[37] сболтнула что-то о ней, скорее всего в шутку, а все Бонапарты подхватили. Они рады обхаживать любую женщину, на которой останавливается взгляд Наполеона!

— Ну так это правда или нет? — Клавьер не спускал с Жозефины весьма недоверчивого взора.

Она беспомощно развела руками.

— Рене, какого ответа ты от меня ждешь? Думаю, это беспочвенная сплетня. Бонапарты любят увеличивать свой клан, особенно если это идет мне во вред. В любом случае нужно спросить у мадам Летиции, моей свекрови. Но, как ты понимаешь, она не настолько меня любит, чтоб я горела желанием донимать ее расспросами…

Смысл этого диалога был мне совершенно непонятен. Если сначала я предположила, что речь идет обо мне и что именно я стала объектом ревности со стороны Жозефины — как-никак, я была обладательницей черных глаз, то последующее объяснение между банкиром и генеральшей вызвало у меня оторопь. Речь шла обо мне и одновременно не обо мне! Меня уж никак нельзя было назвать кузиной Бонапартов. Что за дикая выдумка? Но, в таком случае, о какой «капризной версальской штучке» они говорили? Какая еще женщина на этом приеме могла одновременно нравиться Бонапарту, обладать черными глазами и претендовать на такое прозвище?

Жозефина протянула Клавьеру руку, велела передать привет Терезе, с которой из-за невыносимого деспотизма Бонапарта не может увидеться, и выпорхнула из библиотеки так же легко и незаметно, как и впорхнула. Братья переглянулись.

— Зачем ты ее поддерживаешь? — спросил Сириль слегка осуждающе. — Она пожирает столько денег. Просто ненасытная прорва. Нам от нее одна обуза, явно никакого толка.

— Ну, не совсем так. Кое-что она для меня еще делает. К примеру, благодаря ей мой человек будет работать во Французском банке[38].

— Работать кем? На мелкой должности? И за такой пустяк платить сорок пять тысяч франков? Это чистая блажь. Бонапарт не слушает никаких ее советов.

— Да, не слушает. Разве что по самым незначительным вопросам.

Старший брат помолчал некоторое время, а когда заговорил снова, тон его был настолько приглушен, что я напряглась, пытаясь разобрать, что он говорит.

— Годы идут, Сириль… Женщины стареют и теряют привлекательность быстрее, чем мы. Однако она еще и не слишком умна. Другая бы на ее месте…

— Скажи лучше, ты поддаешься просьбам Терезы и потому поддерживаешь ее! — произнес младший брат не без запальчивости, почти обвиняюще. — Твоя Тереза мечтает, что благодаря заступничеству Жозефины вернется в высший свет, откуда ее вышвырнул Бонапарт, и будет благодаря твоим миллионам куролесить там так, как это делала при Директории. Однако нынче сил Жозефины не хватит даже на такую малость, и деньги, которые ты вкладываешь в генеральшу, пойдут прахом, Рене!..

Клавьер громко расхохотался.

— Какой пассаж со стороны мальчика, которого я воспитал и снабдил образованием! Браво, Сириль, ты превращаешься в моего морального стража и одновременно хранителя семейного кармана, это дорогого стоит.

Тон его был довольно добр, но молодой человек покраснел от неудовольствия.

— Ты заменил мне отца, Рене, и я хотел бы видеть рядом с тобой женщину, которую можно уважать. Твоя Тереза…

— Я прекрасно знаю все о моей Терезе, нет нужды напоминать, — прервал его банкир довольно резко и нетерпеливо. — Любая сплетня о ней, звучащая в парижских подворотнях, для меня не новость. Но эта Тереза родила мне ребенка, и ради родной дочери…

— Ради родной дочери ты готов позволить веревки из себя вить?! — возмутился Сириль. — Ты даже не видишь того, какая она дрянная мать. Еще до отъезда в Англию я слышал, что она ведет переговоры с семейством Шуазелей, чтобы отдать им Клеманс на воспитание. Дескать, так было принято в семьях аристократов! Тьфу, это просто неслыханно!

— Клеманс будет воспитываться в доме, который я купил для Терезы, тут и говорить нечего, — не без раздражения прервал брата банкир. — Все эти Терезины фантазии сами по себе не стоят и гроша.

— Но ты чрезвычайно занят, и тебе некогда следить за всем в ее доме. Клеманс полностью во власти матери, и она поступит с дочерью так, как планирует, я уверен в этом. Уже сейчас она повсюду жалуется, что крик ребенка действует ей на нервы и отпугивает посетителей ее салона. Она обеспокоена исключительно платьями и прическами…

— Я, конечно, занят, и не живу с ней под одной крышей, но у меня есть люди, которые могут Терезу контролировать, — успокоил брата Клавьер. — Давай оставим этот разговор, все эти обвинения сейчас ни к чему.

Наклонившись, он поворошил едва мерцающие уголья в камине. Лицо его было задумчивым. По виду Сириля нельзя было сказать, что он доволен тем, что тема прервалась, — очевидно, пассия старшего брата вызывала у него изрядное неудовольствие, и я невольно усмехнулась, подумав, насколько похожи бывают младшие братья: ситуация точь в точь напоминала ту, которая сложилась между мной, герцогом дю Шатлэ и Полем Алэном. Мне даже было немного жаль Терезу, ставшую объектом столь пристрастной братской ревности. Этот Сириль не даст ей покоя.

— Надеюсь, ты никогда не поставишь ее на место Флоры, — проворчал младший брат, отходя к окну. — Это был бы ужас для нашего семейства. Флора была вдовой графа, а эта…

Клавьер поднял голову.

— Подумай о собственной судьбе, Сириль. Может, тебе самому пора подыскать спутницу жизни? Твое внимание к Терезе тогда, я уверен, поубавится.

От долгого неподвижного стояния, да еще от того, что я до крайности затаивала дыхание, у меня, честно говоря, затекла спина. Мне уже было не очень интересно, что ответит Сириль и откуда у него взялось столь высокое мнение о моей ненавистнице Флоре, — я хотела аккуратно ретироваться со своего наблюдательного поста. Того, что я услышала, мне хватит на несколько дней размышлений, а семейные дрязги Клавьеров меня не касаются… Однако, размышляя о том, как бы потише добраться до своих туфель и покинуть помещение, я и предположить не могла, что развязка сцены окажется такой громкой.

Ничего не упало, я в полумраке ничего не задела и была очень осторожна, — словом, была совсем не моя вина в том, что дверь за моей спиной со стуком распахнулось. Целый сноп света вперемешку со звуками музыки хлынул из галереи в кабинет, высветив меня во весь рост. На пороге вырос секретарь Талейрана Лабори и, ничего не подозревая, вскричал:

— Святой Бенуа! Наконец-то. Я искал вас повсюду, мадам де Ла Тремуйль! Ужин начнется через считанные минуты. Вы приглашены за стол первого консула, и монсеньор сказал мне, что если я сей же час вас не найду, мне больше ни дня не придется работать в министерстве!

Будь у меня хоть миг, я бы постаралась остановить его, заставить умолкнуть. Но я не успела сделать даже умоляющего жеста. Каждое слово, которое он выкрикнул, обжигало меня, будто кипятком. Я надеялась все-таки, что это ощущение останется лишь внутренним и я не залилась краской смущения до самых ушей. Было ясно, что мой поступок, мое подслушивание будут через считанные секунды разоблачены. Так и случилось: я не успела и звука произнести, как в переходе, где я подслушивала, послышались шаги, и за моей спиной оказались оба брата Клавьеры.

— Вот оно что, — раздался сзади знакомый звучный голос. — Очаровательно. Босая герцогиня… Как предусмотрительно, мадам, что вы сняли туфли. Вас совсем не было слышно.

Кажется, он переглянулся с братом.

— Надо сказать, Сириль, я ничуть не удивлен. Это вполне в духе этой дамы.

Не было никакого смысла что-либо отрицать или оправдываться. Да и перед кем оправдываться? Я отпустила подол, который держала чуть подобранным, и, слегка передернув плечами, повернулась к банкиру.