Роксана Гедеон – К чужому берегу. Предчувствие. (страница 23)

— Благодарю вас, мой друг! Уже очень давно я не слушала ничего более сладостного!

— О, дым отечества, — произнес он, поднося мою руку, затянутую в белую перчатку, к губам, и не спуская с меня очарованного взгляда. — Я понимаю вас, мадам. Примерно на такое впечатление я и рассчитывал. Однако я должен благодарить вас куда больше, потому что вы стали истинным украшением моего бала. На вас устремлены все взгляды.

Это была в какой-то мере правда: благодаря стараниям Шарбонье и Леруа с меня действительно не сводила взоров добрая половина приглашенных. Яркое платье вписалось в южную атмосферу приема. Я держалась грациозно, следя за изяществом каждого движения, и если внимание старого дворянства, присутствовавшего на балу, можно было объяснить интересом давних знакомых, повстречавших версальскую подругу, то вторая часть публики, состоявшая из нынешней военной элиты, ловила мои жесты и оценивала мое поведение с плохо скрытой завистью и жадным желанием подражать.

Морис приподнял бровь:

— Видите? Наконец-то я нашел для них учительницу.

Я засмеялась:

— Не знаю, насколько это лестно — быть воспитателем хороших манер, однако не для такой же пустячной цели вы устроили подобное великолепие? Это все равно что стрелять из пушки по воробьям, вам такое не свойственно, милый друг.

— Хорошо подмечено. Впрочем, мадам, я говорил вам, что прием устроен в честь первого консула.

— Который отсутствует, — закончила я. — Италия — это ведь та тема, которую далеко не только я должна оценить, не так ли? Талейран кивнул, элегантно открывая табакерку:

— Разумеется. Близится война за Италию. Бонапарту нужно будет доказать, что он имеет на нее права. Я предложил ему сегодня театральную Италию, Италию в миниатюре, и ему понравится это зрелище, уверяю вас.

— Но ведь он даже не явился. Уже десятый час, бал вот-вот начнется.

Министр успокоил меня:

— Положитесь на мое знание натуры первого консула. Этого бала он не пропустит. Да он на всякий прием приходит поздно, это естественно для правителя.

— Для правителя? — повторила я медленно и удивленно.

— Именно так. Не стоит кричать об этом на всех углах, но именно он сейчас властелин Франции. — Чуть искривив губы в презрительной гримасе, он кивнул в сторону двух других консулов, Дюко и Камбасереса: — Видите? Hic, haec, hoc[26] — так я называю нынешний властный триумвират. У вас живой ум, мадам, разберите сами, кто из них hic[27].

Я засмеялась. Замечание Мориса было необыкновенно точным. Дюко можно было бы назвать «оно» — таким ничтожным он казался, что касается толстого Камбасереса, которого окружали слухи об его противоестественных склонностях (сей бывший юрист из Монпелье действительно не имел семьи и держался на безопасном расстоянии от женщин), то он вполне подпадал под определение «она». Ясное дело, что из тройки консулов на звание властелина мог претендовать только Бонапарт.

Не желая до конца соглашаться с Талейраном, я возразила:

— Доказать права на Италию будет не так-то легко даже для того, кого вы называете hic. Талейран улыбнулся, явно не собираясь продолжать спор.

— Позвольте мне проводить вас к нашим старым знакомым. Первым танцем будет вальс, и поскольку меня Бог лишил возможности танцевать, я хотел бы, чтоб вы начали бал с кем-то, кто хоть отдаленно может быть достойным вас.

Прихрамывая, он проводил меня в один из залов к компании аристократов, которые приветствовали меня почтительными поклонами. Лакеи разносили на серебряных подносах прохладительные напитки; Талейран взял бокал оршада[28] и, любезно предложив его мне, сказал во всеуслышание:

— Если бы не звуки музыки, я счел бы, что нахожусь в Эй-де-Беф[29], господа.

Это была правда: попивая шампанское, здесь беседовали о политике и армии представители самых знатных французских фамилий. Я узнала графа де Сегюра, постаревшего, но все еще бравого: он делился впечатлениями от своих путешествий, потому что вообще был человек, много повидавший, — воевал с англичанами в Северной Америке, посетил Мексику, Перу, Сан-Доминго, долгое время жил в России. Ему вторил герцог де Ларошфуко-Лианкур, бывший королевский постельничий, тот самый, который 14 июля 1789 года, в день взятия Бастилии, на вопрос Людовика XVI: «Что же это такое — бунт?!», грустно ответил: «Нет, сир, это революция». Я не видела его с тех самых июльских дней, но, как можно было предполагать, его судьба сложилась согласно обычному маршруту аристократа: эмиграция, мытарства в Англии, приключения в США и, наконец, милостивое разрешение от Бонапарта вернуться.

— Граф де Сегюр, думаю, получит от первого консула место государственного советника, — вполголоса разъяснял мне министр. — Герцог де Люинь вполне может стать мэром… скажем, в одном из округов Парижа. Подыщется служба и для графа де Нарбонна, хотя у него даже само лицо напоминает о Бурбонах[30]. Как видите, мадам, я не терял времени даром. Старая аристократия возвращается не только на балы, но и на службу, и это только на пользу Франции.

«Король же остается в подчеркнутом одиночестве, в изгнании», — подумала я, вспоминая слова мужа, но вслух ничего не сказала.

В отличие от Эме де Куаньи, и граф де Сегюр, и герцог де Лианкур вернулись во Францию ярыми англоманами, в восторге от английских технических новшеств, а последний так и вообще был полон решимости внедрить на родине вакцинацию против оспы, распространенную в Туманном Альбионе.

— Операция самая простая: пустула, взятая с вымени заболевшей коровы, прививается человеку в ранку чуть повыше локтя. Лекарь Дженнер, который изобрел это спасение для человечества, объяснил мне все тонкости процедуры, и я привез во Францию порцию его вакцины. К сожалению, мне не удалось отыскать достаточное количество добровольцев. Надеюсь, Бонапарт поможет этому полезному начинанию.

— Вакцинация! — повторила полная величественная дама, в которой я с изумлением узнала герцогиню де Турзель, воспитательницу детей Марии Антуанетты. — Должно быть, вам известно, герцог, что от этой процедуры погибает двое из десяти привитых детей!

— Однако же от оспы гибнет половина, — парировал Лианкур.

— Благодарение Богу, последние двадцать лет об этой болезни мало что во Франции слышно, — произнесла я. — А в Англии, видимо, совсем наоборот?

Тема Англии была мне очень интересна. Лианкур поклонился:

— Да, и детская смертность чрезвычайно высока. Вот почему там так озабочены способом предупреждения болезни.

— Мне кажется, это достаточно рискованный способ, господин де Ларошфуко, — заметила я. — Я как мать не решилась бы подвергнуть своих детей такому риску.

— Когда процедура сделана правильно, риск минимальный, мадам дю Шатлэ.

Разговор коснулся и экономической темы. Герцог де Лианкур был хорошо знаком с разработками известного английского агронома Артура Юнга, и рассказывал о своем пребывании на его ферме, где было устроено опытное хозяйство. По его словам, Англия намного опережала Францию по части машин, научных достижений и промышленности. В частности, даже наши ткацкие станки и доменные печи далеки от современных английских.

— Англия полна энтузиазма. В ней пульсирует жизнь. Господство на морях превращает ее в огромный порт, через который проходят главные товары мира.

— Не будем забывать, что торговля — достаточно агрессивная форма экономики, — заметил Талейран. — Она нуждается в пространствах. За торговыми караванами часто следуют завоеватели.

— Что же вы предпочитаете для Франции, господин министр?

— Сельское хозяйство. Оно кажется мне самой созидательной отраслью жизни.

— Однако и Англия, и США переживают бурный рост именно благодаря торговле.

— Вот именно, — подтвердил Талейран. — И меня всегда настораживало, что Соединенные Штаты, освободившиеся от английской короны, так мало занимаются сельским хозяйством. Когда я был в Филадельфии, мне доводилось видеть огромные просторы, поражающие воображение как своей красотой, так и невозделанностью. Никто не спешил там заниматься землепашеством, однако все торопились торговать. Полагаю, эта страна спустя много лет, когда облегчится морское сообщение, станет нешуточной соперницей старой Европы. Да и Англия еще заставит нас беспокоиться.

Я бросила на Мориса заинтересованный взгляд, впервые подумав, что еще ни разу не говорила с ним ни об Англии, ни об Америке. А ведь он провел в изгнании почти четыре года, из которых больше половины — в Новом Свете! Сейчас, стоило Талейрану упомянуть о США, беседа закипела с новой силой, потому что многие присутствовавшие аристократы, включая Шатобриана, собственными глазами видели эту страну, да еще и Канаду впридачу, и спешили обменяться впечатлениями. Однако министр не стал участвовать в разговоре. Пригубив шампанское, он с лукавой улыбкой увлек меня чуть в сторону.

— Вальс звучит вовсю, вы не должны слушать весь этот вздор. Надо, чтоб вами любовались так, как вы этого заслуживаете.

Засмеявшись, я отдала бокал лакею и с готовностью положила руку на плечо первого же кавалера, который приблизился меня пригласить.

— Я люблю танцевать, спасибо вам за этот бал, господин министр!

Волшебная музыка увлекала меня в сияющий зал, украшенный тысячами свечей, но прежде чем с головой окунуться в наслаждение танца, я заметила, что Талейран, оставшийся у порога с шампанским в руке, не сводит с меня взгляда.