Роксана Гедеон – К чужому берегу. Предчувствие. (страница 21)

Именно это интересовало меня больше всего. Поскольку Александр не виделся со мной и ничего мне не рассказывал, я отчаянно нуждалась хоть в какой-то информации о продвижении его дел в Париже и об его с Кадудалем переговорах в Тюильри. Но, как я поняла с первых же слов Буагарди, он тоже мало что знал об этом.

— Я уехал из Бретани первым, вы же помните, герцогиня. Никто не может сказать, что я пролил за короля мало крови. Но наступил момент, когда сопротивление стало бессмысленным, а отстраненность графа д’Артуа от наших шуанских дел — слишком очевидной. Я уехал в Париж, когда ваш супруг и Кадудаль еще сражались, и был принят в Тюильри еще тогда, в феврале.

Буагарди уехал действительно очень достойно, только тогда, когда сохранить отряд в боеспособном состоянии уже не представлялось возможным и когда удалось освободить сотни пленных шуанов в обмен на собственное подчинение. В этом смысле к графу не было претензий. Но я подозревала, что большую роль в его спешном отъезде в столицу сыграла не только безысходность, но и амбициозная мадам де Буагарди, матушка Жильбера, которая до беспамятства хотела вернуть себе замок и угодья близ Фужера, конфискованные Республикой.

— Ваше поместье… — начала я осторожно.

Он уловил вопрос в моих глазах и кивнул.

— Я договорился с Бонапартом, что мне вернут его. Думаю, на улаживание формальностей уйдет месяц-другой, но главные бумаги у меня уже в руках.

— Вам вернули замок? — вскричала я изумленно. Впервые в жизни мне довелось увидеть перед собой аристократа, по отношению к которому была восстановлена справедливость. Неужели пресловутый мир Бонапарта воплощается в жизнь?

Но у графа возвращение собственности, похоже, не вызывало большого энтузиазма. Или он привык уже к этому факту? По крайней мере, кивнул Буагарди без особого веселья.

— Ну да. Но не думайте, сельским помещиком мне не стать и под Фужером не поселиться.

Граф объяснил мне, что поначалу Бонапарт очень настаивал на том, чтобы он встал под знамена Республики. Переходя от угроз к лести (для Буагарди подготовили чин дивизионного генерала), он во что бы то ни стало хотел заполучить талантливого военного в свою армию. Однако потом корсиканцу пришлось удовлетвориться иной договоренностью: Буагарди, вернув себе собственность, обязуется вообще отойти от дел и жить вдали от Бретани, не участвуя ни в каких роялистских заговорах.

— Так что я теперь веду жизнь частного лица, мадам. Образ жизни обывателя: в девять утра завтрак, до полудня — чтение газет, потом обед, после обеда — прогулка вдоль улицы Монблан… Все очень просто и размеренно. Никаких, знаете ли, боев, скачек, побегов из тюрем.

Голос его звучал невесело. Что и говорить, для деятельного молодого офицера такой распорядок дня вряд ли был особо привлекателен. Я поймала себя на мысли, что впервые вижу Буагарди в гражданском платье — до сих пор он всегда носил офицерский мундир королевской гвардии, всегда был при шпаге. Теперь же передо мной стоял красивый молодой человек в черном сюртуке и белом галстуке. Обычный гражданский… но какие мощные плечи и сильные мышцы угадывались под этим сюртуком! Его красивое лицо с высокими скулами и чуть раскосыми зелеными глазами было лицом пирата, кондотьера, искателя приключений. Получается, первый консул засадил его в золотую клетку? Связав словом, обрек на моральное прозябание?

— Как же вы будете жить, граф? — вырвалось у меня. — Чем заниматься? У вас не будет никакой службы — от военной вы отказались, да и от любой другой, наверное, откажетесь.

— О, пока что у меня есть чем убить время. Некоторые дела… Поскольку вернуться в Бретань мы не можем, моя мать полна решимости продать замок и как можно лучше устроиться в Париже.

— А потом?

— Потом, как она полагает, я женюсь и буду спокойно жить, вспоминая о былых подвигах, — иронично заключил он.

— А что полагаете вы сами?

Он изменился в лице, в глазах промелькнула боль.

— Я, собственно, пришел к вам не только чтоб засвидетельствовать почтение, мадам дю Шатлэ. До меня дошли известия о том, как пострадали Белые Липы. Говорят, виконт дю Шатлэ пропал без вести…

Жильбер многозначительно смотрел на меня. Я, конечно, понимала, что привело его ко мне. Аврора! Моя воспитанница, так несправедливо в свое время отвергнутая им, все еще бередила его мысли. Легко было быть привередливым в Бретани, когда твое имя гремит среди шуанов как имя героя, и любая бретонская красотка легко падает в твою постель, ослепленная твоей славой! В Париже Буагарди, как видно, оказался одинок. Роялисты, вроде моего мужа и Кадудаля, избегали теперь с ним общаться, считая его сломленным, а среди буржуа он друзей вряд ли сможет приобрести. Разумеется, теперь Аврора может оказаться нужнее, чем когда-либо… Но у меня закололо сердце от обиды за мою девочку. За то, что он не смог вовремя оценить ее по достоинству и чуть не толкнул на брак с моим сумасшедшим деверем.

Я заметила, что начинаю хмуриться. Говорить об Авроре, сказать по правде, я с Буагарди не хотела. Но он так ждал от меня ответа, и в этом ожидании угадывалось такое желание узнать, что виконт дю Шатлэ действительно пропал, сгинул где-нибудь навсегда, что это всколыхнуло и мои собственные негативные чувства по отношению к деверю. Я не смогла промолчать.

— Да, от виконта нет известий, — ответила я, сделав над собой усилие. — Он… Он был тяжело ранен. Возможно, даже погиб. По крайней мере, когда я уезжала из Бретани, о нем ничего не было слышно.

— Это значит, — сказал граф довольно нетерпеливо, — что мадемуазель Аврора не выходит в апреле замуж? Венчание отменено?

— О, — сказала я, — конечно, венчание отменено, в этом можно даже не сомневаться. Но Аврора выходит замуж — если не в апреле, так в октябре.

— Выходит замуж?

— Да, господин граф, уверяю вас, рано или поздно это произойдет. Скорее даже рано… Такая девушка дома не засидится. Непременно найдется человек, который оценит ее должным образом и не будет зря играть ее чувствами.

Граф сделал движение, которое делают все военные, желающие угрожающе бряцнуть саблей. Однако сабли сейчас при нем не было, и он сильно, до хруста в пальцах, сжал кулаки.

— Я хочу сказать, мадам, что вполне могу… оказаться таким человеком. Обстоятельства изменились, и мои мысли — тоже.

— Да, в мире все течет, все меняется, — заметила я иронично. — Счастлив тот, кто в этом потоке пустых событий может вовремя разглядеть свою судьбу!

— Возможно. Возможно, с виду мое поведение и вправду было легкомысленным и бессердечным. Но мои чувства к мадемуазель Авроре вовсе не были так поверхностны, как многим казалось. Она восхитительная девушка, пылкая и великодушная.

— На таких девушках благородные люди обычно женятся, — заметила я слегка язвительно.

— Да, вы правы. Но я воздерживался от предложения… потому что считал себя бедняком. Мне нечего было предложить своей жене. Бивуак, тюрьмы, ночи под открытым небом — это ли предлагают супруге? К тому же, — добавил граф, бросив на меня довольно гневный взгляд, — меня могли убить в любой момент, до брака ли мне было?

Я молчала, не в силах побороть глубокую внутреннюю обиду. Все это так, он был просто полевой командир с громким именем и без гроша за душой. Но, кажется, все эти соображения не мешали ему целовать Аврору в темных уголках и склонять к далеко не невинным ласкам? Однако я не сказала этого вслух.

— Продав замок, я, как бы это сказать, перейду в разряд не таких уж и бедных женихов. У меня будет квартира в Париже и достойное жилье возле столицы. Я смогу предоставить мадемуазель д’Энен приличное существование и обеспечить будущее наших детей.

Я покачала головой. Все эти излияния казались мне несколько запоздалыми. Аврора, возможно, ожесточена против него и не захочет ничего возвращать. Не то чтобы она прикипела сердцем к Полю Алэну… просто у женщин так бывает: когда мужчина, прежде отвергавший тебя, вдруг начинает тебя ценить, ты понимаешь, что он не очень-то тебе и нужен. И вообще противен, потому что слишком долго унижал тебя пренебрежением. Но как было объяснить это графу? И стоило ли?

— Не знаю, — сказала я уклончиво. — Не знаю, господин де Буагарди, можно ли вернуть то, что было.

— Я намерен отправиться в Бретань и поговорить об этом с мадемуазель Авророй лично, — сказал Жильбер решительно, и зеленые глаза его по-пиратски сверкнули. — Даете ли вы мне на это разрешение?

— Боже мой, но вы же пять минут назад сказали мне, что Бонапарт запретил вам посещать Бретань! — воскликнула я.

— Запретил жить в Бретани, а не посещать Бретань. Но, черт возьми, мне в этой ситуации наплевать на запрет.

Помолчав, он горячо добавил:

— Этот визит займет всего несколько дней. Мое обещание корсиканцу не будет нарушено.

Честно говоря, когда я обдумала его намерение и оценила его горячность, меня охватили нешуточные опасения. Аврора только-только успокоилась, от Поля Алэна мне, кажется, удалось избавиться, и вот вам пожалуйста — объявляется этот пылкий граф, одумавшийся и готовый вроде бы как жениться! Но насколько готовый? Не передумает ли? И зачем, собственно, ехать с сомнительными целями в Белые Липы? Может, он хочет просто уложить Аврору в постель, позабавиться? В замке ведь нет ни меня, ни моего мужа — никого, кто мог бы одернуть ловеласа. В высокие рыцарские чувства Буагарди у меня не было никаких оснований верить, потому что доселе он слыл большим ветреником.