Роксана Гедеон – К чужому берегу. Предчувствие. (страница 20)

— Вы необыкновенно талантливы, Леруа, — сказала я искренне, поворачиваясь то так, то эдак перед зеркалом. Мой туалет был готов, оставалось только надеть белоснежные бальные перчатки длиной до локтя и освежить красками лицо. — Если весь остальной гардероб будет так же великолепен, мы с вами прославимся на всю столицу, мой друг.

— Я на это весьма надеюсь, мадам, — откровенно признался Леруа, опуская глаза. — Мадемуазель Роза очень щедра, но я мечтаю о собственной модной лавке.

— Она у вас будет очень скоро, даже не сомневаюсь в этом.

Леруа поклонился:

— Если вы остались довольны, упомяните мое имя в разговоре с господином де Талейраном, мадам. Уж его-то приемные всегда полны красивых женщин, любящих красивые платья!

— Непременно, — засмеялась я. — Первое слово, которое я скажу при встрече с господином министром, будет, конечно, касаться вас, Леруа! Вы истинный волшебник, вас надо открыть всему Парижу.

Леруа, красный от волнения и удовольствия, откланялся. Ноэль, которой помогала моя золовка Стефания, занялась моим лицом: нанесла на кожу немного светлой пудры, растерла капельку румян на щеках, капнула белладонны в глаза, чтобы сделать их ярче, — всего по чуть-чуть, чтобы не испортить аристократический образ излишней яркостью, и лишь губы обвела кармином довольно сочно, чтобы они цвели на лице в унисон ягодному платью на теле. Я улыбнулась своему отражению: белоснежные зубы сверкнули из-под влажных алых губ, и это выглядело восхитительно, ничего не скажешь. «Давно я не чувствовала себя такой красавицей, — мелькнуло у меня в голове. — Там, в Белых Липах… ну совершенно некуда так наряжаться…»

Стефания поймала мой взгляд в зеркале и сказала немного завистливо:

— Бог благословил тебя внешностью. Того, что хватило бы на пятерых, он отдал тебе одной!

Я ничего не ответила, позволяя Ноэль застегивать мелкие пуговки на моих перчатках. Стефания, помолчав, продолжила, как бы объясняя самой себе:

— Но это и понятно. В тебе итальянская кровь, а итальянки зачастую колдовски красивы.

— Во мне течет и французская кровь, — возразила я не очень внимательно.

— Да, в том-то и дело. Притягательная смесь! Там, на балу, ты увидишь первого консула?

— Полагаю, что да. Как же иначе? Бал дается в его честь.

— Напомни ему, что ты из Тосканы.

Мне показалось это таким забавным, что я не сдержала смеха.

— Напомнить ему об этом? Почему ты думаешь, что его занимают такие подробности?

Стефания возмутилась:

— Подробности? Вы оба родом из одной земли, неужели ты думаешь, что такой честолюбец, как наш Бонапарт, упустит из виду хоть что-то, что имеет отношение к его прошлому? Заговори с ним по-итальянски.

И она уже сама продолжила на итальянском, как бы стараясь напомнить мне этот язык:

— Тоскана находится совсем рядом с Корсикой. Всего лишь день пути на паруснике! Испокон веков с острова во Флоренцию бежали бунтовщики, спасаясь от генуэзской расправы. Эти края связаны куда сильнее, чем ты себе представляешь, невежда!

Я не стала обижаться на последнее слово, потому что знание тонкостей итальянской истории действительно никогда не было моей сильной стороной. Впрочем, слова Стефании все же казались мне сущей чепухой.

— Прости, — сказала я довольно равнодушно, однако тоже по-итальянски, — но мне это не кажется важным. Зачем это вообще нужно?

— Как зачем? Да хоть бы для того, чтобы полицейские не шастали здесь, по твоему дому, и не искали путей, чтобы отобрать твою собственность!

Теперь мне все было понятно. Стефания хотела защитить место, в котором ей так хорошо жилось вот уже почти четыре года. Она полагала, что слух о моем итальянском происхождении навсегда настроит Бонапарта положительно по отношению ко мне и станет защитой от республиканских законов.

— Нашему дому особо ничто не угрожает, — сказала я не очень уверенно, — я не состою в списке эмигрантов и никогда в нем не состояла. Отель передан мне Александром по всей форме. Так что…

Оборвав эти рассуждения, я добавила уже насмешливо:

— Господи, что тут говорить! Бонапарт до нитки ограбил всю Италию, вывез оттуда несметные сокровища, картины, статуи… кажется, он совсем не думал в то время, что это его родина! В лучшем случае он считает своей землей Корсику, никак не Италию. Что ему за дело до других итальянских провинций? По слухам, он вообще стесняется говорить по-итальянски, и даже упрекает свою матушку за то, что она зовет его на корсиканский манер!

— Может быть, — невозмутимо согласилась Стефания. — Для вида он хочет быть больше французом, чем любой другой в этой стране. Но не говори мне, что итальянец может забыть напрочь о своем происхождении. Никогда этого не произойдет! В душе у него навсегда останется струна, которая поет при упоминании о родине. Кто знает, может, он, как и ты, лакомился в детстве блинами из каштановой муки?

Абсолютно убежденно она подытожила:

— Все помнят запах родного очага, а уж корсиканцы тем более.

С этими поэтическими утверждениями я не стала спорить, хотя про себя знала, конечно, что, случись мне говорить с первым консулом, я не стану употреблять итальянский — по крайней мере, первая. К чему ставить генерала в неловкое положение? Напоминать о том, о чем он, возможно, хочет забыть? От него зависела сейчас не только судьба наших парижских домов, но и жизнь моего мужа и даже — в некоторой степени — будущее моего старшего сына. Вычеркнуть Жана из списка эмигрантов мог только первый консул.

Стефания, удаляясь, уже в дверях обернулась:

— Забыла сообщить тебе: еще в полдень с визитом приезжал некий граф де Буагарди. Я сказала, что ты занята, но час назад он явился снова и теперь упорно ждет в гостиной.

— Граф де Буагарди? — удивленно воскликнула я. — Стефания, как ты могла столько молчать об этом?

— Но ты же действительно была занята. И потом, что за прок говорить с этими роялистами? По нему видно, что он из Бретани. Они только сбивают тебя с толку, Сюзанна. К чему их принимать?

Я хотела чертыхнуться, но она уже выплыла из комнаты с невозмутимым видом, уверенная, что поступила совершенно правильно. Ругательство все же сорвалось с моих губ. Эта Стефания порой невыносима! Так распоряжаться в моем доме?! Черт возьми, ей ли судить о том, что сбивает меня с толку, а что нет? Я терпелива, конечно, и вполне понимаю желание брата и всех его домочадцев приблизить меня к консульскому двору. Но когда это делается так нагло, втайне от меня, не спросив моего мнения — это уже чересчур!

— Ноэль, — сказала я раздраженно, — вы знали о том, что прибыл граф де Буагарди?

Девушка испуганно кивнула.

— Мадам, я видела господина графа внизу, но мадам Стефания не позволила…

Я окинула служанку испепеляющим взглядом:

— Мадам Стефания не позволила! С каких пор вы служите мадам Стефании, а не мне? Господин де Буагарди — герой Бретани, неужели вы не знаете этого?!

Я приказала немедленно провести графа в библиотеку на втором этаже, очень надеясь, что мое приказание поспеет вовремя и граф, оскорбленный, еще никуда не ушел. Прием в Нейи должен был начаться в семь, но я и не намеревалась приезжать туда минута в минуту, как волнующаяся пансионерка. Я прибуду на час-полтора позже, когда схлынет первая волна не самых важных лиц, а всем, кто меня там ждет, полезно будет слегка поволноваться.

Даже Талейрану…

Жильбер де Буагарди, к счастью, не ушел и, конечно, был удивлен видом парадного бального платья, в котором я ему показалась.

— Мне пришлось немного подождать, но теперь я вижу, что ожидание было оправдано, — сказал он, отвесив мне галантный поклон, и я была рада убедиться, что он не обижен столь долгим ожиданием. — Вы очаровательны, мадам. Наверное, именно так выглядели римские патрицианки, когда отправлялись на Палатин[21].

— Ради Бога, извините меня, граф, — сказала я искренне, протягивая ему руку. — Я бы разом прервала все приготовления к балу, если бы знала, что вы здесь. Увы, мне недостаточно хорошо служат в этом доме.

Он поднес мою руку у губам довольно почтительным жестом. «Приветствует уважительно, как несостоявшуюся тещу», — мелькнула у меня в голове несколько горькая мысль. Глядя на Буагарди, невозможно было не вспомнить об Авроре и ее сердечных метаниях. Дай Бог, она уже успокоилась и хорошо проводит время в Белых Липах.

— Вы еще устраните это упущение, я уверен. В Бретани у вас все было устроено недурно, так будет и здесь, если останетесь… — Его взгляд снова скользнул по моей фигуре, и он не сдержал восхищения: — Однако, что за платье! С вас можно было бы лепить императрицу, скажем, Ливию[22], без преувеличения.

Столь щедрая похвала и искреннее любование были мне очень лестны, и я рассмеялась.

— Такая уж нынче мода — античная, господин де Буагарди. Все вертится вокруг императорских мотивов. Но за комплименты большое спасибо, я нуждаюсь в них, отправляясь в Нейи.

— Вас пригласил Талейран? — быстро и пытливо осведомился граф.

Я не стала скрывать:

— Да, вы правильно догадались.

— Это было нетрудно. Господин де Талейран прилагает много усилий, чтобы собрать под свое крыло аристократов.

— Я решила поехать. Думаю, это может быть полезно для некоторых наших с супругом дел.

— К сожалению, — согласился он, — это так. Все мы вынуждены искать аудиенции у первого консула.

— А вы… вы уже были у него? — вырвалось у меня.