Рокиа – Опьяненная любовью (страница 91)

— Именно так. В истории еще не бывало случая, чтобы на престол взошел человек не королевской родословной. Но цель оправдывает средства: Три знамения исполнились, Зло пробудилось, и Жрецы дышат нам прямо в затылок. Если один из вас не наденет корону, нам конец.

Я думаю об Эдоардо, чья жизнь окажется на волоске, если Жрецы не увидят на троне безупречного лидера. Из речей же этого ничтожества сквозит лишь шкурный страх лишиться власти, престижа и своего сытого положения. Он трясется за свой титул, готовый швырнуть мне корону, которую сам же годами запрещал даже мысленно вожделеть, используя как рычаг долг, который я не просил.

— Ты подобрал меня и выдал за сына покойной Королевы лишь для того, чтобы скрыть её бесконечные выкидыши, обеспечить себе преемника и удержать власть. Ты сотворил из меня свою самую великую ложь.

Он недовольно ворочается в кресле.

— Это было необходимо. И не смей смотреть на меня волком, тебе крупно повезло: я обеспечил тебе роскошь, богатство и безграничное влияние. Если бы я не наткнулся на тебя в той глухой чаще, один бог знает, что бы с тобой стало. Скорее всего, тебя бы сожрали волки.

— По крайней мере, волки не заковали бы меня в золотые цепи…

— Артур! — Он с силой обрушивает кулак на стол и срывается на крик, обрывая меня. Его лицо багровеет, а вены на шее вздуваются от ярости. — Я растил тебя годами! Ты теперь взрослый мужчина, и меньшее, что ты обязан сделать в уплату долга, — принести себя в жертву, чтобы у нас не отобрали королевство!

— Я иду на это исключительно ради Эдоардо. И это мой последний долг тебе, отец, — шиплю я сквозь стиснутые зубы. — Я больше не потерплю шантажа, потому что не намерен всю оставшуюся жизнь расплачиваться за милость, о которой никогда не просил.

В его глазах сталкиваются противоречивые чувства.

Я исполню его волю: взойду на престол, прикрою законного наследника, а затем швырну ему власть, которую он так жаждет. Власть, ради которой этот старик продал бы душу дьяволу без секундного колебания.

— Знаешь, я бесчисленное количество раз задавался вопросом, почему ты выбрал сыном именно меня… Неужели ты спас и вырастил меня потому, что разглядел во мне нечто особенное? Но теперь у меня нет сомнений. Я лишь удобная пешка в твоих шкурных политических раскладах, ведь так?

Мои слова выбивают у него почву из-под ног, но он хранит молчание. Поднимается, разглаживает полы пиджака и поворачивается ко мне спиной.

Он направляется к выходу, но у самой двери на миг замирает, прочищая горло:

— Во время коронации тебе придется взглянуть на свое отражение в зеркале преемников. Такова вековая традиция церемонии. Ты обязан будешь вслух заявить, что видишь чистый свет. Добавь это вранье в список своих последних одолжений этой семье.

Лавиния

Я просыпаюсь как от толчка.

Тяжело дышу; лоб покрыт липким потом, а золотистые пряди намертво прилипли к щекам и шее. Протягиваю руку к бутылке с водой, стоящей на тумбочке, и судорожно подношу её к губам. Делаю жадный, быстрый глоток, но это не помогает унять лихорадочную дрожь.

Я уже несколько недель не видела этой чудовищной картины. Тело Артура лежит на песке бездыханным, его золотые кудри испачканы бурой кровью, а кожа стремительно сереет, теряя последние крупицы жизни. В ужасе трясу головой. Почему этот кошмар вернулся именно сейчас? Внезапная, разрывающая судорога пронзает грудную клетку прямо под ключицей. Одно лишь воспоминание о том, как Эдоардо пронзает меня своим клинком, причиняет вполне осязаемую, физическую боль.

Спускаюсь с постели и мелкими, шаткими шагами бреду в ванную комнату. Включаю ледяную воду и торопливо ополаскиваю лицо. Моё отражение в зеркале выглядит мертвенно-бледным, изломанным. Это проклятое видение соткалось из ниоткуда, без малейшей причины. Всё повторилось точь-в-точь как и в прошлые разы, не изменилось ничего… разве что детали стали четче, а звуки — пронзительнее. Тяжело вздыхаю, беру полотенце и промакиваю кожу. Что со мной происходит? Возвращаюсь в спальню и принимаюсь торопливо одеваться.

Существует лишь один человек во всем мире, способный дать мне внятные ответы, и он заперт в подземельях замка, превращенный ежедневными пытками в безмолвный призрак. Я обязана вернуться к нему, пусть даже одна эта мысль заставляет меня каменеть от ужаса.

Дрожащими пальцами застегиваю пуговицы форменной блузки. Привычным движением собираю волосы в тугую косу, перетягиваю её на конце резинкой и пытаюсь усмирить непослушные, выбившиеся пряди.

Раздается резкий, тяжелый стук в дверь.

— Сейчас открою, — отзываюсь я.

Достаю из шкафа туфли на каблуках, но они с грохотом вылетают из моих рук, когда, обернувшись, я натыкаюсь взглядом на существо, которое желала видеть меньше всего на свете.

Делаю испуганный шаг назад, пока дикая паника полностью блокирует способность мыслить здраво. Я готова закричать во всё горло, если понадобится, готова на любое безумство, лишь бы защититься от той звенящей, пугающей пустоты, что полыхает в его глазах.

— Я не собираюсь причинять тебе вред, — от звука его голоса по коже пробегает ледяной мороз.

Яростно наставляю на него указательный палец:

— Замри. — В горле мгновенно пересыхает, а сердце пускается в безумный пляс. — Не смей ко мне приближаться.

Он покорно приподнимает открытые ладони:

— Я хочу всего лишь поговорить.

— Убирайся вон, Эдоардо, — шиплю я, выталкивая слова теми крохами воздуха, что еще остались в легких. — Гвардия! — зову я, втайне надеясь, что дежурные в коридоре меня услышат.

— Тебя никто не услышит. Вся стража сейчас стянута к Трибунам ради Трех испытаний. Первое я уже завершил, а через пятнадцать минут начнется второй тур.

Три испытания… Неужели они уже сегодня? — По твоим округлившимся глазам вижу, что от тебя снова всё скрыли. Если я выдержу эти тесты, то надену корону. И я явился сюда, чтобы расставить все точки над «и» до того, как это случится.

Он делает резкий шаг вперед, но я жестко пресекаю его порыв:

— Стой где стоишь! — бросаю я сквозь стиснутые зубы.

Он тяжело вздыхает и раздраженно запускает ладонь в свои волосы, черные как смоль. Только сейчас я обращаю внимание на его облачение: на нем безупречный строгий костюм цвета грозовой тучи и темный галстук, плотно стянутый у воротника. Он станет королем. Он недовольно цыкает языком:

— Ладно, признаю: в лесу я перегнул палку. Я пришел принести свои извинения.

Обида и гнев внутри меня продолжают полыхать живым огнем. Я ни на грош не верю в этот дешевый спектакль — его притворное раскаяние шито белыми нитками. И действительно, после секундной паузы он своим привычным надменным тоном оглашает манифест вечной войны:

— Но это не отменяет того факта, что я тебе не верю. Я знаю, что ты скрываешь от нас нечто грандиозное, Лавиния, и клянусь — я выжгу из тебя эту тайну.

— Прекрасно. А теперь проваливай. — Указываю ему на дверь, отчаянно пытаясь казаться сильной и непреклонной, хотя каждая клетка моего существа бьется в неукротимой дрожи.

— Уясни себе раз и навсегда: это мой дворец. И если ради его спасения мне придется примерить на себя роль главного злодея в этой истории, у меня не дрогнет ни одна жила.

— И это ты называешь извинениями? Из твоих уст звучат одни лишь неприкрытые угрозы. Если ты сию секунду не очистишь комнату, клянусь — я заору так, что стены рухнут.

Исказив лицо порочной, садистской ухмылкой, он отступает к дверям:

— Мы еще вернемся к этому разговору, Лавиния.

Он выплевывает моё имя с такой лютой, концентрированной злобой, словно я — первопричина всех несчастий этого мира. То самое место под сердцем, куда в моем ночном кошмаре вонзился его клинок, снова начинает ныть от вполне реальной боли.

Раздавленная, я молча провожаю его взглядом и далеко не сразу прихожу в себя. Проходит несколько долгих минут, прежде чем оцепенение спадает и я вспоминаю, куда направлялась до того, как Эдоардо застал меня врасплох. Подбираю туфли с пола, обуваюсь и быстрым, чеканным шагом иду по переходам. Избегаю смотреть в глаза встречающимся гвардейцам: заметь они мою лихорадочную растерянность, тут же доложили бы Придворной даме, а мне сейчас жизненно необходимо, чтобы меня никто не остановил.

Ускоряю шаг; я уже знаю эти лабиринты наизусть и вскоре оказываюсь перед лестничным пролетом, ведущим прямиком в подземные казематы.

— Ты за посудой, верно? Собери подносы из всех камер, кроме изолированной. — От внезапного голоса стражника справа я инстинктивно вздрагиваю. Послушно Киваю, искусно маскируя испуг.

— А в изолированной… кто? — спрашиваю неуверенно, пока он отпирает передо мной решетку. Некоторые узники провожают меня тяжелыми взглядами, другие спят, скрючившись в грязных углах, третьи неистово колотят железными кружками по прутьям.

— Приспешник Зла. Его казнят послезавтра.

У меня перехватывает дыхание от ужаса: он говорит об Элайдже.

— Ка-казнят… — эхом выдавливаю я.

Мужчина проворачивает ключ в замке перед нами:

— Такова плата за отказ от признания вины. Новые законы Его Высочества Эдоардо. — Он делает жест, позволяя мне пройти. — Закончишь — я буду ждать здесь.

— Спасибо, — шепчу я едва слышно.

Бреду по узкому, душному проходу. План Эдоардо по искоренению Зла прост и чудовищен — вырезать каждого, кто встанет у него на пути. «И ради его спасения мне придется примерить на себя роль главного злодея в этой истории, у меня не дрогнет ни одна жила». С трудом сглатываю вязкую слюну: так вот что он имел в виду сегодня утром. Это была не просто пустая угроза, а полноценный, беспощадный ультиматум.