Рокиа – Опьяненная любовью (страница 90)

— Не обращай внимания на Даму, она на взводе в последнее время, вот и теряет самообладание…

— Мой вопрос касается мыльных пузырей, Ваше Величество. Вы уже три дня подряд велите мне выдувать их из окна строго в одно и то же время. В этом есть какой-то особый смысл? — Он поправляет очки на носу.

Поднимаю голову, перевожу взгляд с него на оконный проем. Поднимаюсь с кресла, подхожу к самому подоконнику и достаю из кармана маленькое карманное зеркальце. Высовываю руку наружу, медленно вращая его, пока не ловлю идеальный угол отражения.

Там, внизу. Осколок ангельской, безмятежной улыбки.

— В ней, — шепчу я едва слышно.

Чистая и хрупкая, словно мыльный шарик в этом блеклом, сером небе.

Глава 34

Артур

Я мерно постукиваю ручкой по столу, внимательно выслушивая детальный доклад королевского советника о положении дел за пределами дворца.

— Гуманитарные отряды достигли всех наиболее пострадавших секторов, Ваше Величество. По вашему требованию вода проходит тщательную фильтрацию, а продовольствие распределяется строго по семейным долям. Медицинские бараки функционируют круглосуточно, сводки по госпитализации вы найдете на третьей странице.

Перелистываю отчет и останавливаюсь на карте страны. Число смертей, указанное напротив каждого города, заметно поползло вниз. Существует лишь одна область, по которой у нас нет достоверных данных, — огромный остров вдали от наших берегов.

— Я требую развернуть новые гарнизоны и там, в Гренландии, — приказываю я. — У нас не должно оставаться слепых зон. Лучше нанести упреждающий удар, пока ситуация снова не вырвалась из-под контроля.

— Но, Сир, простите, что перебиваю… — Советник робко прочищает горло. Киваю, жестом веля ему продолжать. — Гренландия никогда не просила у нас поддержки, она полностью независима от Королевства Америка. Мы обязаны чтить автономию, которую признал за ними еще ваш отец. Вторжение без официального дозволения станет слишком опрометчивым шагом.

Тяжело вздыхаю. «Автономия, ну конечно». Согласно договорам, заключенным еще в пору моего глубокого детства, этот регион полностью освободился от нашей власти, хоть территориально и считался частью материка. Их народ обладает колоссальным влиянием и авторитетом, а их древние традиции в корне противоречат догматам наших Жрецов. Гренландцы живут обособленно, и их совершенно не колышет вопрос престолонаследия. Нарушение данного им слова они сочтут за кровное оскорбление.

— Твоя правда, но мне бы всё же хотелось выйти с ними на связь и прощупать почву — возможно, мы сумеем мирным путем предложить свою помощь. Попробуй организовать эту встречу.

Он склоняет голову:

— Будет исполнено, Ваше Высочество. — Не успевает он продолжить, как дверь кабинета с грохотом распахивается и на пороге вырастает Эдоардо. Советник мгновенно умолкает и почтительно опускает голову.

Мой брат стремительным шагом направляется к рабочему столу. На его лице до сих пор красуются следы моих кулаков: нижняя губа разбита и припухла, а вокруг левого глаза наливается багровая гематома.

— Нам нужно поговорить.

Я демонстративно игнорирую его:

— Советник, продолжайте.

— Я сказал — нам нужно поговорить, Артур, — с явной обидой повторяет Эдоардо.

Поняв намек, советник спешно откланивается:

— Пожалуй, мне лучше оставить вас, Ваши Высочества. Мы завершим эти расспросы в другое время.

Киваю, отпуская его, после чего откидываюсь на спинку кресла и в упор разглядываю Эдоардо в ожидании объяснений.

— Ты решил наказать меня своим безмолвием? Я уже признал, что облажался, устроив ей тот допрос в чаще, и уже попросил у тебя прощения. Чего еще ты от меня требуешь?

— Ты признанный мастер в политике, науках, языках и стратегии… Самый блестящий ум всей нашей нации. Но твой разум не в состоянии осознать, как твои скотские поступки калечат тех, кто находится рядом. И что еще страшнее… ты понятия не имеешь, как исправить содеянное.

Он удивленно вскидывает бровь:

— Ты знаешь меня всю мою жизнь, и раньше это никогда не было для тебя проблемой.

— Это всегда было проблемой.

Он качает командой, и с его губ слетает нервный, ядовитый смешок:

— Нет, Артур, не было. И если ты утверждаешь обратное, то ты последний лицемер. Я скажу тебе, почему это стало проблемой именно сейчас: потому что во всё это впутана она. — Он даже не произносит её имени, словно оно внушает ему физическое омерзение.

— Чтобы ты больше близко не смел к ней прикасаться, и всю эту спесь, что ты к ней питаешь, тебе лучше выжечь из себя прямо сейчас, — отчеканиваю я в ответ. — Я достаточно ясно выразился?

Он с раздражением зачесывает кудри назад:

— Завтра у меня Три испытания, и что делаешь ты? Вместо того чтобы стоять со мной плечом к плечу и готовить меня, дабы я не ударил в грязь лицом перед всей нацией, ты просто спихиваешь меня на наставников. Ты вообще отдаешь себе отчет, что завтра поставлено на карту? Или эта твоя Лавиния — единственный способ привлечь твое внимание?

Смотрю на него волком. В его глазах я читаю дикую смесь ярости, потерянности и паники. Его заживо сжирают собственные эмоции, точь-в-точь как в детстве. Он тонет в самом себе.

— Я не бросаю тебя, Эдоардо. Но если этот лай в мой адрес заставляет тебя чувствовать себя лучше — валяй, продолжай.

— Я вижу это сам, как видят и все вокруг, Артур! Ты только и делаешь, что закрываешь её собой, защищаешь и выбираешь её одну. Не такую клятву ты мне давал. Ты её вообще помнишь? — обвиняет он, занимая глухую оборону.

Он впервые в жизни вслух цитирует то обещание. «Мы братья, Эдоардо. Я никогда не оставлю тебя одного, тебе достаточно будет просто обернуться — и я окажусь рядом. Всегда». Впервые он использует эти слова как оружие, чтобы призвать меня к порядку. Словно ставит под сомнение мою преданность.

— Ты закончил? — спрашиваю я холодно.

Он уже собирается пойти в новую атаку, когда двери распахиваются и в кабинет чеканным шагом входят двое личных телохранителей Короля.

— Я что-то прервал? — С золотой короной, безупречно венчающей его седую голову, наш отец шествует к столу и вальяжно опускается в кресло напротив, буравя нас тяжелым, испытующим взглядом в ожидании ответа.

Перевожу глаза на документы и беру ручку:

— Никак нет. Эдоардо уже уходил, — отпускаю я брата. Боковым зрением вижу, как он стремительно вылетает прочь, и оглушительный стук двери — единственный выпад, который я получаю напоследок.

— Что здесь происходит? И не смей вешать мне лапшу на уши, я еще не выжил из ума. У меня есть причины сомневаться в твоей верности брату, Артур?

— Никогда.

— Ты уверен? — Он лениво почесывает пальцами подбородок, после чего приподнимает ладонь, приказывая охране убираться вон. Кабинет накрывает гробовая тишина. — Эдоардо не вывезет это в одиночку, ты сам прекрасно это знаешь. Ты всю жизнь подставлял ему спину и компенсировал его бесчисленные изъяны.

От того, с каким ничтожным презрением он отзывается о собственном сыне, меня буквально выворачивает изнутри.

— Если ты явился сюда лишь для того, чтобы мешать его с грязью, можешь проваливать, у меня нет ни малейшего желания это слушать.

— Поубавь свой пыл и внемли: я умолял Жрецов не усердствовать с третьим испытанием, но эти твари не уступили ни на йоту. Так что, если мы не хотим спровоцировать государственный переворот, нам остается лишь держать порох сухим. Ты ведь понимаешь, о чем я?

Занять трон вместо Эдоардо. Мы мусолим эту тему уже несколько дней, и если Эдоардо сломается, иного выхода попросту нет. Даже если это последнее, чего бы мне хотелось на этом свете, даже если я лично божился Лавинии, что этого никогда не случится.

— Я не изменил своего решения.

Его черты мгновенно разглаживаются, уступая место довольной ухмылке:

— Вот и славно. Ты можешь сколько угодно презирать меня, ненавидеть и проклинать… но на тебе висит колоссальный долг передо мной. Это я даровал тебе имя, кров над головой и титул. Я сделал тебя частью этой семьи, скормив всей нации грандиозную ложь.

Его слова бьют наотмашь. Мы не поднимали эту тему с тех пор, как в мои семь лет он популярно объяснил, что я никогда в жизни не смогу стать королем. Помню тот проклятый день так, словно это было вчера. Он заставил меня хранить тайну, которая в одночасье сделала меня сиротой и лжецом. Вся моя жизнь — дешевый фарс. Я самозванец, у которого нет права раскрыть свое истинное лицо.

С трудом сглатываю вязкую слюну.

— Я помню. — Мне безумно хочется выплюнуть, чтобы он перестал попрекать меня этим куском хлеба, но я лишь горько Киваю: — Я всё помню.

Он самодовольно улыбается:

— Это будет переходное правление. Ровно до тех пор, пока мы не сокрушим Зло, а затем состряпаем благовидный предлог, чтобы ты отрекся от короны в пользу брата. Тогда мы окажемся в безопасности, паника среди быдла утихнет, и никому — даже этим псам Жрецам — не будет дела до «достойного» наследника, прошедшего все тесты. Когда ты позволил ему одолеть себя в дуэли, толпа воочию увидела его мощь, они станут его уважать. Будем лишь уповать, что Небеса не покарают нас за этот подлог.

— Небеса… — хмыкаю я с презрением. Мен удивляет, как эти дремучие суеверия ломают жизни тысячам людей. Жрецы выдают любое природное явление за божественное знамение, хотя на деле просто выворачивают факты так, как выгодно их шкурным интересам. — Какая-то страшная кара обрушится на всё королевство лишь потому, что я займу место, не принадлежащее мне по крови. Так ведь написано в ваших священных хрониках?