Рокиа – Опьяненная любовью (страница 93)

— Что… что ты несешь?

— Ты орал моё имя, умоляя о помощи… просил остановить этот ад. И я сделал это, потому что мы братья. Я ворвался на Арену и прервал Испытание. Когда лекари дотащили тебя до носилок, ты уже был без сознания. Рухнул в обморок и очнулся лишь спустя часы.

Короткий рваный выдох становится единственным маркером того, что в его разуме наконец ожила заблокированная мозгом травма. Он прижимает пальцы к виску, постепенно осознавая весь ужас вчерашнего дня. Поднимаюсь с кресла, чувствуя, как грудную клетку давит свинец — мне тяжело дышать даже этим воздухом.

— Я никогда в жизни не вожделел этот престол, и ты понятия не имеешь, что именно я потерял, спасая твою шкуру.

Чистые кристаллы небесно-голубых глаз, разорванные предательством, которому у меня нет оправдания. Я видел её вчера лишь долю секунды, но её лицо превратилось в застывшую маску разочарования, которая станет моим личным палачом до конца дней.

— Ты прошел Все три испытания и выдержал их? — В его взгляде больше нет былой спеси.

— Да, — Киваю я и разворачиваюсь к выходу.

— И что было в Третьем испытании?

Прекрасно понимаю, к чему он клонит: он, как и весь Руководящий совет, жаждет выведать, с каким потаенным страхом столкнулся я, какую иллюзию соткал для меня симулятор в зале сенсорных кошмаров.

— Я ничего не увидел, — признаюсь я.

Кладу ладонь на дверную ручку, распахиваю дверь и покидаю залу. Двое дежурных гвардейцев почтительно склоняют головы при моем приближении. Тяжело вздыхаю. Я искренне убежден, что эта адская машина Жрецов попросту не способна на меня повлиять. Я несколько минут в упор созерцал пустую комнату в ожидании подвоха, но ничего так и не произошло, пока ко мне не подошел Верховный жрец и с торжествующей, сытой улыбкой не провозгласил меня законным преемником короны.

— А я как раз направлялся к вам, принц Артур… или мне уже следует величать вас Королем Артуром? — Хвастливый голос Верховного жреца с корнем вырывает меня из размышлений. Он по-хозяйски прижимает ладонь к моей спине и ведет меня по переходам, монотонно излагая распорядок дня. Полы его белоснежной сутаны волочатся по полу, достигая самых носков.

Его бурное ликование идет вразрез с моей выжженной душой. Мы пересекаем монументальный вестибюль, где дворцовый персонал трудится на пределе сил, лихорадочно снуя взад-вперед с охапками посуды, украшениями и тележками, заваленными яствами. Каждый слуга, чей путь пересекается с моим, застывает на месте и склоняет голову с еще большим подобострастием, чем прежде. И весь этот фарс — ради власти, от которой меня тошнит.

Следую за Жрецом к тронному залу; он продолжает свой бесконечный монолог о вековых традициях обряда коронации, но мой разум упрямо возвращается к образу того скорбного ангельского лица.

— Ну вот мы и на месте, именно в этом зале сегодня на вашу голову возложат корону.

Прямо над нашими головами высится колоссальная хрустальная люстра. Опускаю взгляд: перед нами ровными рядами выставлены стулья, разделенные багровой ковровой дорожкой, ведущей прямиком к королевскому помосту. Жрец делает жест, приглашая следовать за ним; шаг за шагом я мерно шагаю по ковру вглубь залы.

Сердце скручивает судорога при виде престола, усыпанного драгоценными камнями, по бокам от которого примостились два кресла поменьше.

— Вы займете центральное место, а две другие полированные сидушки предназначены для вашего отца и принца Эдоардо, — с гордостью растолковывает он. На его лице вспыхивает алчный блеск, природу которого мне трудно разгадать. Он самодовольно улыбается, опуская ладонь мне на плечо: — По крайней мере, так будет до тех пор, пока вы не обзаведетесь супругой, будущей Королевой-консортом.

Меня пробирает ледяной мороз, и Жрец, заметив это, придвигается ближе, конфиденциально сипя мне прямо в ухо:

— О не извольте беспокоиться, Ваше Высочество, если леди Анна вам не по вкусу, у нас припасен длинный список идеальных кандидаток с колоссальным приданым и безупречным благородным происхождением. Вам больше не придется коротать ночи в гробовом одиночестве.

Я цепенею, отчаянно пытаясь подавить рвущийся наружу возглас омерзения. С меня с лихвой хватит и одного золотого ошейника, я не намерен окончательно хоронить свою свободу. Собираюсь жестко осадить его, но внезапный грохот прерывает нашу дуэль.

— Девчонка, аккуратнее с этим сосудом! — Жрец в бешенстве кричит кому-то за мою спину. — Руки из одного места растут, даже переставить вещь без увечий не способны. Ну можно ли быть настолько недотепами? — Сбегает со ступеней помоста, пролетая мимо меня.

Одна из придворных служанок медленно тащит исполинскую фарфоровую вазу к противоположной стене. Сосуд настолько огромен, что целиком скрывает её хрупкую фигуру, видны лишь пальцы, мертвой хваткой удерживающие основание под истошный лай Жреца, который сыплет упреками.

В залу заходят другие слуги, прижимая к груди столь же громоздкие элементы декора. Спускаюсь с помоста, делаю несколько шагов в сторону и застываю у массивного окна, выходящего в сад. С этой высоты я могу во всех деталях разглядеть свою оранжерею — то самое место, где я выращиваю синие тюльпаны.

— Ваше Высочество, обождите меня здесь, — Жрец устремляется к выходу с нахмуренными бровями и гримасой глубокого возмущения на лице. — Мне необходимо переговорить с Придворной дамой. Эти безвкусные тряпки совершенно не подходят для церемонии престолонаследия, шобла этих кретинов всё испортила.

Его гневные причитания эхом разносятся по коридору, мало-помалу стихая вдали. Делаю глубокий вдох, раздавленный непреодолимым желанием бежать прочь из этого ада. Снова перевожу взгляд на окно, гипнотизируя глазами стеклянные своды оранжереи, и мертвой хваткой цепляюсь за воспоминания, утопающие в насыщенной лазури цветочных лепестков. Закрываю глаза. Вкус её губ, шелковая мягкость кожи, бархатный шум её дыхания и яркий румянец, заливавший щеки.

Каждая клеточка этой девочки вызывает у меня глухую зависимость.

Помню даже то, как забавно она морщит нос и упрямо трясет головой: она искренне верит, будто способна внушить страх, хотя в эти секунды похожа на маленького капризного ребенка, который в ярости топает ножками. У неё было именно такое выражение лица, когда я без спроса опустошил холодильник в её доме, или когда она в самый первый день с криком распахнула дверь ванной и обнаружила бьющую через край горячую воду.

Она казалась мне пороховой бочкой, непредсказуемой, вечно сыпала упреками и кричала на меня. Но чем сильнее она злилась, тем глубже я узнавал её суть.

Теперь я способен расшифровать любое её мимолетное движение, каждую реакцию. Например, когда ей по-настоящему больно, она уходит в глухую оборону. Впивается ногтями в собственные ладони, удушая внутренний крик, и застывает с абсолютно нейтральной маской на лице. Словно её это вообще не колышет.

Впервые я подловил её на этом, когда объявил, что отыскал способ вернуться в свое измерение. Она сжала кулаки с такой страшной силой, что костяшки мгновенно побелели, но её лицо осталось чистым и ясным как безмятежное небо, пока она размеренно кивала в ответ.

Внезапный шум за спиной заставляет меня резко обернуться. Исполинская ваза ходит ходуном в руках служанки, которая отчаянно пытается удержать равновесие.

— Опусти её на пол, она же неподъемная, разобьешь.

Она не двигается с места, словно вообще не слышит моего голоса. Хмурю брови, замечая, как остальные девицы косятся на неё с подозрением.

— Это приказ, — повторяю я тоном, не терпящим возражений.

Она медленно опускается на колени и бережно ставит вазу у своих ног. Когда она выпрямляется, моё сердце пропускает тяжелый удар.

— Лавиния. — Её имя рассыпается прахом на моих губах. Она не шевелится, не удостаивает меня даже мимолетным взором. «Она была здесь всё это время?» Делаю стремительный шаг к ней, но в эту самую секунду в тронный зал размашистым шагом возвращается Верховный жрец, а за ним по пятам шествует Придворная дама. В руках он сжимает какой-то чертеж, активно тыча пальцами в зоны, где по регламенту обязаны стоять украшения. Дама выслушивает его с явным раздражением.

— Ты цела?

В ответ — гробовое безмолвие. Она смотрит строго перед собой, неподвижная и холодная как мраморная статуя; плечи окаменели, а взгляд абсолютно пуст. Подаюсь вперед, оказываясь настолько близко, что могу коснуться её, просто протянув руку. Нас разделяют жалкие сантиметры, которые сейчас кажутся бесконечными километрами сословной пропасти.

Физически ощущаю шлейф её парфюма — тонкий, едва уловимый аромат ванили разливается в воздухе, затапливая мои легкие с мучительной медлительностью. «Если бы я только мог прижать её к себе, обласкать, укрыть от всего мира». Но мы застыли друг напротив друга как двое бездушных чужаков, чьи сердца больше не имеют прав присягать друг другу на верность.

— Ты убиваешь меня этим, — шепчу я, и мой надломленный голос тонет в яростном споре Жреца с Дамой. — Мне не хватает тебя. — Делаю шаг ближе. — Мне не хватает тебя до безумия, Лавиния.

Всматриваюсь в её черты: на лице не проступает ни единой эмоции, но когда я опускаю глаза… вижу, как она мертвой хваткой сжимает кулаки, едва не раздирая кожу до крови.