Рокиа – Опьяненная любовью (страница 39)

Как только мы переступаем порог, Эдоардо прислоняет меня к стене и тянется к воротнику моей рубашки, чтобы расстегнуть верхнюю пуговицу. В обычной ситуации я бы отпрянула и испепелила его взглядом, но сейчас его помощь позволяет мне сделать вдох.

Кислород медленно возвращается в легкие.

— Ты знал? — спрашиваю едва слышно.

Мне не нужно говорить больше, он понимает. — Это знают все, Лавиния.

Все.

Кроме меня.

Горькая улыбка кривит моё лицо. Придворная дама тоже знала, она сделала это нарочно… хотела ткнуть меня в это носом, она всё продумала. Вот почему она позволила мне увидеть его. «Какая же я была глупая». Не успеваю я прийти в себя, как двери зала распахиваются, и воздух вокруг наполняется ароматом мускуса.

Мне не нужно поднимать взгляд, чтобы понять: он здесь.

Эдоардо встает передо мной, закрывая меня от него. — Брат, оставлять гостей одних не в твоем вкусе. Особенно когда гостья — это… что-то вроде жены. — Тон Эдоардо ироничен и явно провокационен, но тот его игнорирует.

— Ты в порядке?

Его голос, теплый и надежный, умудряется затянуть трещины, из-за которых я только что едва не рухнула. Достаточно двух его слов, и каждый разрушенный уголок души, кажется, снова становится целым.

Отворачиваюсь, становлюсь к нему спиной. Не хочу, чтобы он видел меня такой — он способен прочитать меня с пугающей легкостью.

— Никогда не была лучше, Ваше Высочество.

Я иду по коридору. Не оборачиваясь, немедля, ничего не чувствуя. Не знаю, куда иду, знаю только, что не хочу останавливаться, не хочу встречаться с ним глазами и не хочу его видеть.

Не сейчас.

«Ты была дурой, Лавиния».

***

— Спасибо, Лавиния. Не знаю, как я могла об этом забыть.

— Не волнуйся, бывает. Отнесу это наверх, и на сегодня всё, иди к остальным. Я вас догоню.

Беру последнюю стопку чистых полотенец и крепко прижимаю к груди. Джесс, девушка, которая спит на полке надо мной, забыла разложить полотенца в ванных на завтрашний день. Я помогла ей на нижних этажах, осталось только несколько ванных в комнатах наверху.

Она бросает на меня взгляд, полный благодарности. — Если бы Дама узнала, что я снова об этом забыла, она бы меня убила.

— Она не узнает, не бойся.

Она улыбается и выходит из кладовой. Я спешу вверх по лестнице.

Уже стемнело, и сегодняшний день хочется забыть навсегда. Я мечтаю только о том моменте, когда опущу голову на подушку и отключу мозг. Чтобы не вспоминать то, от чего бегу. Чтобы не прокручивать в голове услышанные слова. Я как чумы избегала любого, кто заговаривал о визите леди Анны, избегала Придворную даму и её взглядов в духе «я же тебя предупреждала».

Раскладываю полотенца в трех ванных на верхнем этаже. Осталась последняя — гостевая за углом. Кладу пальцы на ручку, но стоит мне собраться повернуть её, как дверь открывается сама собой. Сцена, представшая передо мной, перерезает дыхание пылающим лезвием.

Артур без рубашки, за его спиной — Анна в простом банном халате. Она кладет руку ему на живот, а он смотрит на меня неподвижно. Он скользит взглядом по моему лицу, не моргнув, будто я посторонняя и помешала их близости.

— О, полотенца! — Анна с радостью забирает их из моих рук. — Спасибо, дорогая, они нам были очень нужны. — Она озаряет меня улыбкой, от которой желудок выворачивает наизнанку.

Стискиваю зубы, отступаю на несколько шагов и оборачиваюсь. Что я только что увидела? Спускаюсь по лестнице. Иду к главному выходу и ускоряю шаг. Бегу от парня, способного управлять моими эмоциями с легкостью, которую я не считала возможной. От парня, которого я больше не узнаю, или, быть может, которого никогда по-настоящему не знала.

Я начинаю задаваться вопросом: а не был ли тот человек, которого знала я, всего лишь постановкой, кем-то, кто никогда не существовал на самом деле? Начинаю гадать, не были ли слова, что он шептал мне, лаская мою кожу, лишь ложью, продиктованной моментом? Тысячи вопросов проносятся в голове, пока я пересекаю порог и выхожу в сад. Стук дождя заглушает все остальные звуки и мысли; позволяю воде намочить мои волосы. Стою под проливным дождем, надеясь, что он сможет заморозить раздражение, пылающее внутри меня. Всхлип, слеза и боль, которую я не в силах сдержать.

— Ты лжец, — шепчу я.

Бормотание неразличимых голосов пробуждает меня. Моргаю и открываю глаза: я окружена лицами Джесс, Вирджинии и других девушек из общежития. Что происходит? Обеспокоенные выражения — единственное, что я различаю в этих встревоженных, нахмуренных лицах.

Закрываю глаза и снова открываю: Придворная дама касается моего лба. — Горит, — говорит она. В её взгляде проскальзывает та же нежность, с какой она кормила меня в камере. Я сплю?

Пытаюсь заговорить, но не могу пошевелить губами — наваливается тяжелый сон, одурманивая меня. Дама подносит холодное полотенце к моему лбу, и я вздрагиваю, вцепляясь руками в простыню.

— Хватит, — бормочу я.

— Тсс, тсс. Это скоро пройдет, ты поправишься. Ты и это преодолеешь, Лавиния. — Она произносит эти слова с материнской ноткой, которая согревает моё сердце. Это правда она? Её руки ласкают мои щеки, убаюкивая меня. Интересно, это иллюзия или далекий сон?

Закрываю глаза.

Запах мяты наполняет мои ноздри. Моргаю, открываю глаза, и резкая головная боль заставляет меня застонать. Прикладываю руку к виску и оглядываюсь. Я не в общежитии. И не во дворце.

Где я, черт возьми, оказалась?

Помню, как промокла под дождем, потом вернулась в общежитие и сразу уснула. Дальше в памяти блуждают лишь размытые, неясные образы. Поворачиваю голову: ряд коек тянется до противоположной стены, по бокам от каждой — прямоугольные тумбочки. Тело окутано простыней, пахнущей лавандой. Сажусь и поднимаю взгляд. Здесь всё сделано из дерева. Спускаю ноги и встаю, на полу стоят белые тапочки. Надеваю их и только сейчас замечаю, что на мне дворцовая пижама.

Иду к окну: оно выходит на людную деревенскую улочку. Там уличные торговцы, прилавки со свежими продуктами и ремесленными изделиями. Дети, бегающие по дороге, и матери, болтающие группами. Я выбралась из дворца? Но как?

Дверь открывается, впуская пожилого господина, чья лысина сияет ярче солнца. На одном глазу у него линза, а на шее болтается фонендоскоп. Он одет в белый халат, он ниже меня, весь сгорбленный, а голос у него такой добрый, что вызывает щемящую нежность.

— Доброе утро, милая барышня.

— Я… я ничего не помню, — шепчу я в смущении.

— Ну еще бы. Кто бы что помнил с такой лошадиной лихорадкой, как у тебя? А ну-ка, присядь, я проверю, как ты.

Лихорадка? У меня? Растерянно моргаю. Старик недовольно фыркает.

— Милая барышня, ты еще и оглохла? От этого я тебя вылечить не смогу. — Он вскидывает руки и прихрамывая идет к кровати. Я не могу сдержать улыбки, хоть он только что и назвал меня глухой. Спешу сесть на кровать рядом с ним.

Он достает из кармашка ручку-фонарик, светит мне в глаз и задает несколько простых вопросов: имя, фамилия, какой сейчас год, какого цвета у меня глаза.

— Хорошо, ты цела. Моя дочь так волновалась, когда привезла тебя сюда. Работаете во дворце, а эти бездельники даже не обеспечивают вас медицинской помощью. Глупые остолопы. — Он кривится от отвращения.

— Кто ваша дочь?

— Анджелина, она там у вас Дама чего-то там.

Придворная дама? Она правда дочь этого пухлого и доброго человека?

Теперь всё сходится: она привезла меня к отцу, который, судя по всему, является кем-то вроде военного врача на пенсии. И что бы он мне ни дал, я чувствую себя гораздо, гораздо лучше.

— Спасибо, что вылечили меня.

Он откашливается. — А что мне оставалось делать? Проигнорировать пациента? Я бы никогда так не поступил. Давай, отдохни еще немного. Скоро я принесу тебе что-нибудь перекусить.

Он встает и ковыляет к двери. Должно быть, у него застарелая травма правой ноги: он не очень хорошо ею двигает, а когда делает шаг, лицо искажается гримасой боли.

— Как вас зовут? — спрашиваю я прежде, чем он успеет открыть дверь и выйти.

— Рантал, но здесь все зовут меня «дядя Ран». Место, где ты сейчас находишься, было лазаретом при моем кабинете, теперь я превратил его в травяную лавку. Как только тебе станет лучше, я всё тебе покажу, а пока отдыхай и набирайся сил, милая барышня.

Киваю. Он оборачивается, открывает дверь и исчезает из виду. Уютно устраиваюсь под одеялом и закрываю глаза. Вспышки вчерашнего вечера перехватывают дыхание; трясу головой, стараясь отогнать их. Я не хочу о нем думать. Совсем не хочу. Проваливаюсь в глубокий сон, убаюканная ароматом лаванды и добротой человека, который, вероятно, называет всех женщин «милыми барышнями».

Вечером Рантал стучит в дверь. Говорит, что, если я хочу, могу поужинать с ним, и я с радостью соглашаюсь. Чувствую, что если проведу еще хоть мгновение наедине со своими мыслями, то просто взорвусь. Так я узнаю, что отец Придворной дамы живет один и содержит себя сам, ни на кого не полагаясь. За тарелкой горячего супа он рассказывает мне о годах службы: он был военным врачом, и там ему прострелили ногу. Из-за этого он хромает, но говорит, что ему повезло. Кто-то потерял конечность или саму жизнь.

Помогаю ему мыть посуду. Маленькое здание разделено надвое: есть помещение для посетителей, где он продает натуральные средства от обычных недугов, и жилая зона. У него милая кухонька, крошечный стол и диван. Значит, Дама выросла здесь. Всё, что я вижу, я связываю с ней, пытаясь представить её молодой в этих стенах. Это так не вяжется с тем, какой она стала сегодня — или, может быть, это я плохо её знаю.