Рокиа – Опьяненная любовью (страница 37)

Молча киваю и вспоминаю, как Артур объяснял, что Придворная дама — один из тех людей, по кому он скучал больше всего. Вот почему: потому что она его вырастила. Одного образа Артура достаточно, чтобы я потерялась в море мыслей. Когда я проснулась, его уже не было, а теперь я узнаю, что он подписал пакт с теми существами, которых все боятся — со Жрецами.

Он сделал это из-за меня. Сжимаю пальцы в кулак, не осознавая, в каком напряжении тону, пока не чувствую руку на плече. Поднимаю глаза: Вирджиния смотрит обеспокоенно. Спешу улыбнуться ей, успокаивая.

Я не собираюсь создавать Артуру новые проблемы. Не сделаю этого. Я постараюсь быть невидимой, пока совсем не исчезну. Пока не уйду из этого места, где я никогда не существовала.

Я думала, это будет просто. В конце концов, всю свою жизнь я только и делала, что работала на полставки и без проблем выполняла самую скромную работу. Но оказалось слишком много вещей, которые я не учла, когда думала, что смогу изображать придворную девушку, как все остальные.

Первое — это чертовски узкая юбка, которая мешает мне ходить как нормальный человек и сковывает движения. Не говоря уже о волосах: они наотрез отказываются держаться в аккуратном пучке. Всегда выбивается какая-нибудь прядь, чувствую себя клоуном посреди разваливающегося цирка. Среди других девушек я — фальшивая нота.

Второе — это бесконечное множество правил, которым я должна следовать без возражений и о существовании которых забываю через раз. «Ты не можешь идти впереди Дамы, ты всегда должна быть позади неё в пяти шагах». «Когда член королевской семьи поднимает руку, ты должна склонить голову и ждать, пока Дама укажет тебе, что делать». «Принц Эдоардо любит чай с двумя кусочками сахара и небольшим количеством меда». «Склони голову, не смотри в глаза членам королевской семьи, это запрещено». «Держись прямо, голову вниз».

Третье — прямо перед моими глазами: Придворная дама смотрит на меня с вершины лестницы, её губы сжаты в жесткой гримасе. Её взгляд пронзает меня такой холодностью, что я мгновенно застываю. Прячу руки за спину и подхожу к ней с опущенной головой.

— Скажи мне, Лавиния… как ты намерена оправдать этот немыслимый проступок?

— Но я всего лишь хотела помочь садовни…

Она испепеляет меня взглядом, парализуя. Медленно подходит ближе, её глаза впиваются в мои, высасывая все слова.

— О, неужели? И когда это видано, чтобы придворная девушка управляла газонокосилкой, пачкая одежду без всякого стыда? — Она приподнимает моё лицо пальцами. — Ты не только нарушила придворный этикет, но и выставила меня в дурном свете. Король и его сыновья обедали на террасе, и угадай, под какой аккомпанемент? Под звуки твоего вульгарного смеха, пока ты носилась туда-сюда, как гиперактивный ребенок.

Закусываю губу, опускаю взгляд на свои черные туфли и всем сердцем надеюсь, что этот момент поскорее закончится. Дама в ярости. Она только и делает, что отчитывает, поправляет или ругает меня при всех за малейшую ошибку. В этот раз я правда хотела всего лишь помочь садовнику: он старик, а газонокосилку заело. Вот я и попыталась её завести. Я не могла представить, что это запрещено.

— Я просто хотела помочь, — повторяю я.

— Неужели? — шипит она, пока на её лице расплывается широкая улыбка. — Хорошо, тогда иди за мной. — Она поворачивается к заднему входу во дворец. Пока я следую за ней, ловлю в коридорах сочувственные взгляды других девушек — они жестами призывают меня держаться и не сдаваться, уже привыкнув к нагоняям, которые я получаю от Дамы.

Она останавливается перед дверью, открывает её и входит. Это спальня, маленькая, но чрезвычайно ухоженная. Здесь нет ни единой детали не на своем месте, начиная от штор с золотой вышивкой и заканчивая резной шкатулкой для украшений на столе у стены. Солнечный свет льется из окна.

— Садись, — приказывает она.

Оглядываюсь. Есть кровать, есть стул перед зеркалом. Куда мне сесть? «Может, нужно взять стул…»

— На пол, — уточняет она ровным тоном, лишенным чувств. Киваю и опускаюсь на ковер, всё больше недоумевая. Что она задумала?

Дама поворачивается к шкафу, открывает дверцы и достает старые, пыльные и к тому же тяжелые книги. Неужели она хочет, чтобы я зубрила всё это про дисциплину? У меня голова начинает болеть от одной этой мысли. Она берет их в руки, а затем поворачивается ко мне.

— Подними руки, — снова приказывает она. Подчиняюсь, но она, кажется, недовольна. — Выше, они должны быть полностью выпрямлены. Вытягиваю их вверх как только могу, чувствуя, как мышцы напрягаются и горят. Придворная дама подходит ко мне, разворачивает мои ладони и кладет на них книги. Под внезапной тяжестью локти сгибаются, но она легонько бьет меня по спине.

— Как и раньше, Лавиния, — жестко напоминает она. С трудом снова выпрямляю руки; книги балансируют на ладонях. Я не могу даже поднять взгляд, чтобы понять, сколько их, но точно знаю: они слишком тяжелые, чтобы долго их так удерживать. Она хочет пытать меня таким образом?

Ответ очевиден. Это её способ наказать меня; она никогда не делала этого раньше, и, если подумать, я бы предпочла, чтобы она отчитала меня перед всем светом, чем терпеть такое. Она садится на кровать, берет с тумбочки журнал и звонком вызывает двух девушек. Как только они входят, их взгляды на мгновение мелькают в мою сторону.

— Желаете чего-нибудь, Придворная дама?

— Да, горячий чай и печенье. Мне придется работать сегодня здесь, раз уж кто-то не умеет соблюдать дисциплину.

Они молча кивают и выходят из комнаты, оставляя нас наедине. Проходит полчаса в тишине. Никого не видно, кроме тех девушек, что принесли чай. Слышно, как муха пролетит. Пальцы немеют всё сильнее, я чувствую, как мышцы тянет так, что, кажется, они вот-вот откажут. По щекам катится пот. Ослабляю хватку и выдыхаю, борясь с приступом истерики.

— Нет, нет, нет. Держи как было, — хмуро выговаривает мне Дама, не отрывая взгляда от журнала и переворачивая страницу.

Раздраженно фыркаю. Со стоном боли я мучительно восстанавливаю прежнее положение. Хмурюсь, стискиваю зубы и сжимаю челюсть. «Глупые дворцовые правила». Как она может требовать, чтобы за пять дней я выучила всё наизусть? Я только и делала, что носилась туда-сюда, даже когда, по идее, имела право на отдых — Дама не хотела, чтобы я бездельничала, считая, что я еще не заслужила паузу.

— Всё это только из-за того, что я подстригла траву? — шиплю я сквозь зубы.

Сначала я думаю, что она меня не слышит, но затем уголок её губ приподнимается в улыбке, хотя она всё так же смотрит в журнал. — Значит, это наказание продлится еще долго. Ты, похоже, совсем не понимаешь. Ты это нарочно?

— Понимаю что? — выдыхаю я из последних сил, чувствуя, как в венах кипит ярость. — Я сделала всё, что мне приказали. Я стирала, убирала и чистила. Я соблюдала график, работала до седьмого пота каждую минуту без секунды передышки, даже помогала другим… конечно, я не понимаю. Почему вы всегда меня наказываете? Почему вы так сильно меня ненавидите?

Грудь тяжело вздымается, я с трудом ловлю воздух. Я больше не чувствую ни рук, ни ног.

Она поднимает взгляд. — Ты думаешь, я не заметила, как ты продолжаешь поглядывать в сторону принца Артура?

— Так дело в этом? Из-за того, что я посмела взглянуть на него, когда несла подносы? Ну да. Я сделала это. Из-за меня он подписал пакт, о котором я ничего не знаю и о котором мне никто не говорит. Я беспокоюсь, а мне нельзя даже столкнуться с ним в коридорах или набраться смелости подойти и спросить. Он не ищет меня и не заговаривает со мной. Как мне прикажете это понимать?

Я выплескиваю на неё каждую мысль, которая меня мучает, без стыда и страха. Всё равно она меня уже наказывает, хуже быть не может, и это действительно приносит облегчение — дать голос своей тревоге.

— Я хочу знать, — отчеканиваю я. — Хочу знать, на какие условия он пошел, хочу знать, в порядке ли он. Не думаю, что прошу слишком многого.

Она с разочарованием качает головой. Встает, подходит ко мне вплотную и склоняется к моему лицу. Я стараюсь сохранять твердое выражение, но лицо, изможденное непрерывным усилием, дергается против моей воли.

— Ты дура. Дура, которая испытывает чувства, которые не может контролировать; дура, которая без колебаний помогает тем, кто в беде. Ты… — она вздыхает. — Ты так погубишь себя.

Я не понимаю.

Искра в её глазах выражает не только привычный упрек: там что-то еще. Что-то, что я мельком видела в тот день, когда она помогла мне в камерах. Что-то похожее на беспокойство.

— Держи руки. — Она повышает голос, заставляя меня вздрогнуть. Выпрямляю руки, мои мышцы молят о пощаде. С губ срывается стон боли.

— Так ты хочешь видеть Артура? Хорошо, ты его увидишь.

Резкая нота в её голосе меня пугает. Что она хочет этим сказать?

Я не успеваю задать ни одного вопроса, потому что она выходит из комнаты. Изможденная, я роняю книги, которые одна за другой с грохотом падают на пол; я округляю глаза, видя, что это были фолианты в тысячу страниц. Перевожу дух, массируя руки и пытаясь унять жгучую боль.

Когда Дама возвращается, я едва не лишаюсь чувств. Вскакиваю на ноги, несмотря на боль в конечностях. Спешу склонить голову и спрятать руки за спину — всё строго по правилам.