Рои Хен – Души (страница 57)
Последний день?
Вот и все, и было утро, и был вечер: день один[115]. Если я умру сегодня, то на моей могиле напишут: 1620–2020. Красиво, а? На самом деле я точно не знаю, в каком году родился, просто так ляпнул, чтоб получилось круглое число.
Сколько у меня сигарет? Вот дерьмо! Три… Как я мог забыть купить сигарет? Ладно, Марина притащит! Ну где же еще ей быть, конечно, во второй комнате, телевизор смотрит. Вернувшись домой, я первым делом выгнал ее из моей комнаты. Стоит мне выйти, как она сразу прилипает к компьютеру. Может, замышляет бросить меня и вернуться в Россию. Или переписывается с кем-нибудь, кто представляет ее себе этакой Марией Шараповой. Ха-ха! С натяжкой Анна Каренина после встречи с поездом.
Души, рассказать вам о моем папе в этом перерождении? Да нет, на самом деле что-то не хочется. Отвратная личность.
Вы смотрели фильм “Двое”? Неважно, фильм плохой, хотя когда-то я его любил. Та-па-та-па-та.
Ла-ла-ла.
Сделаю вещь, которой ни разу не делал, с тех пор как начал писать, – вернусь назад и перечитаю написанное.
“Души дорогие, даже не знаю, с чего вдруг я так напрягся… Если хотите, могу прямо сейчас умереть. Тут. Перед вами. Умереть – пустяк, смерть всегда все та же смерть. Это жизнь меняется”.
А неплохо.
Сука.
Ведьма.
Холера.
Я обнаружил шедевральную прозу, которую родившая меня женщина вставила в мою личную книгу. В нашу, души, личную книгу. Как подумаешь, что она, этими сморщенными пальцами с отколупывающимся лаком… Проныра уродливая, вросший ноготь, дьявол во плоти.
Минутку, только запру дверь.
После такого нарушения границ я должен обеспечить себе несколько мгновений свободы личности. А больше мне и не потребуется. Не потребуется. Падаль вонючая.
То, что совершила эта женщина, – преступление. Вы, души дорогие, стали свидетельницами преступления. И, несмотря на это, не оставили меня. Не думаю, что найду в себе силы сказать хоть что-то в ответ на все эти лживые россказни, которые она наплела о моей нынешней жизни.
Моя бабушка умерла всего через год после того, как мы с папой уехали в Израиль, однако Марина, вместо того чтобы присоединиться к нам, осталась там со своим убогим любовником, которого она обеспечивала, пока у нее не вышли все деньги, тут-то она и вспомнила, что у нее есть муж и ребенок в Израиле. Восемь лет! Восемь лет ей понадобилось, чтобы вспомнить обо мне!
– Гриша, ты там? Почему дверь заперта?
Да, я был помешан на том итальянском фильме, да, встречался с парнем по имени Джибриль, – ну и что в этом такого ужасного? Я искал сколки с людей, которых любил в предыдущих воплощениях… Из-за тоски по ним! Говорить, что свои знания о Венеции восемнадцатого века я почерпнул из интернета, – это несусветная дурость. Только такая невежда, как Марина, может полагать, что такую, как Гейле, можно выискать в Гугле. А эта байка о кольце-подделке, да я его вот этими руками держал, так что тот специалист может поцеловать меня в задницу! Кстати, я сроду не говорил, что Холокост произошел по моей вине, зато моя мамочка, когда мне там сломали руку, стояла себе в сторонке и палец о палец не ударила, как… Нет-нет-нет-нет, я не скачусь до этого, я не стану сейчас оправдываться по каждому пункту.
– Я слышу, что ты за компьютером. Открывай!
Что главное, э-э… Простите, я хотел сказать… Мне сейчас дурно станет, главное – это…
– Открой немедленно, слышишь?!
Уже многие годы моя жизнь выглядит как этот день, который я вам описал. Сигареты, ванны, свары, часы напролет, когда ты только пялишься в окно, лепешки с затаром. Настоящая жизнь – сырье для телесериалов; грезы и кошмары – сырье для литературы. Быть может, я описывал вам свои грезы и кошмары. Но кто знает, когда человек бодрствует, а когда грезит?
– Гриша!
Я не жил. Не проживал эту жизнь. Я просто присутствовал в ней. А другие жизни? В них я жил?
Дар ли жизнь или наказание? Не то чтобы я до сих пор не задумывался об этом. Как раз задумывался. Есть люди, которые получают что-нибудь в подарок и тут же просаживают его. Используют напропалую, и он скоро истрепывается и блекнет. Есть же такие, которые хранят подарок, не распаковывая, из скупости, или из страха, или в ожидании подходящего момента. И никогда не разворачивают. Но есть и мудрые – те умеют наслаждаться им в меру, каждый раз понемногу. У них-то он и хранится дольше всего, долгие-долгие годы. Если, конечно, жизнь – это дар, а не наказание.
– Ну… что это такое, Гриша… Я сейчас дверь вышибу!
Вышибай, вышибай, чудовище. Кажется, это и вправду мой последний день. Тоже мне трагедия, ну станет в мире одним толстым лысым мужиком меньше. Великое дело! Отчего же так давит в груди? Умру и снова появлюсь на свет, если только… Она была права, эта стерва. Она была права. “Все – метафора, жизнь бывает только один раз”. Кто самый большой глупец в мире? Тот, кто верит собственной лжи. А я что же, действительно лгал все это время? Скажите мне вы, души, я вам лгал? Куда же, к чертовой матери, подевались… Даже осужденному на смерть позволяют выкурить последнюю сигарету!
Я вам с самого начала говорила, уж как просила прекратить это читать, ну так и еще раз скажу. Тут уже не до смеха, мой сын в психотическом состоянии. Нельзя его подбадривать, сейчас ему не нужно писать для дорогих душ, сейчас ему нужно открыть дверь дорогой мамочке, а иначе с ним случится что-то ужасное.
– Что ты там делаешь? – спрашиваю я, когда за дверью воцаряется неприятная тишина. – Чувств лишилась?
– Я пишу, – отвечает она по-русски.
– Что?.. Кому? – продолжаю я на иврите.
– И я могу быть стенографисткой нашей жизни.
Я заглядываю в замочную скважину и вижу, что она черкает ручкой по бумаге.
– Ты просто ужас, а не женщина, знаешь?
Души дорогие, то, что вы со мной, – это явный знак, что вы предпочли ей меня. Быть может, во всех моих фантазиях вы узрели тень истины, порой и во лжи есть… Как тот Аман, про которого все думали, что… Нет, на самом деле там не было Амана, однако… к черту…
Я сейчас последних сил лишусь, умоляю вас, это не обычный ребенок, прошу вас, не слушайте его. Я сердцем чую, что он хочет сделать с собой что-то нехорошее, прислушайтесь к материнскому сердцу…
– Сделай мне одолжение, – прошу я ее, между прочим и для того, чтобы она прекратила писать. – Просунь мне сигаретку под дверь.
– Выйди из комнаты – получишь столько сигарет, сколько твоей душеньке угодно.
– Ну дай же сигарету, хватит!
– Выходи!
– Ах, так! Забудь. Проехали.
Она стучит по двери открытой ладонью, потом царапает ее ногтями, потом слышится еще какой-то глухой стук, верно, она прижимается лбом к облупливающейся краске. Меня сотрясает дрожь. Я не смогу продолжить…
С ума можно сойти. У Гриши в комнате тишина. Ежели он что-то с собой учинил – вина падет и на ваши головы, души.
Два окна
В окнах четвертого этажа того и гляди грозящего обрушиться яфского дома средиземноморской ночью появляются двое, каждый в своем окне.
В левом – том, у которого жалюзи открываются наружу, – стоит мужчина почти сорока лет, губы у него стиснуты. Порыв ветра треплет кольцо кудрей вокруг его лысины. Он почесывает недельную щетину. Глаза его тусклы, как у несвежей рыбы, однако мысли – ясны, хотя и мрачны.
В правом окне, там, где раздвижные рамы, пазы которых забились песком, листьями, пылью и сигаретным пеплом, а часть реек жалюзи погнулась, стоит женщина в поношенном, но чистом домашнем платье, голубом в белую крапинку. Из глаз ее текут слезы, строго по одной – как раствор из капельницы.
Мужчина в левом окне издает короткий жалостный стон. Неуклюжим движением он ставит на подоконник круглое колено, а вслед за ним затягивает наверх и все свое тяжелое тело. Довольно одного взгляда вниз, как у него начинает кружиться голова, он наклоняется вперед, вцепляясь в подоконник черными ногтями.
–
Она высовывается из окна, чтобы он ее заметил. Еще миг – и она сама сорвется с четвертого этажа, рухнув на узкий тротуар или на крышу красной легковой машины, припаркованной внизу.
–
Сын слышит звук ее голоса, но никак не реагирует. Она повторяет, на этот раз на иврите, с заметным русским акцентом:
–
Мужчина замирает, ему требуется изогнуть шею, чтобы посмотреть ей в лицо. Она, довольная тем, что ей удалось остановить мгновение, спешит заполнить паузу:
– Это я была во всех жизнях, бывших прежде этой. Это я.
В уголках глаз мужчины появляется намек на улыбку, мало-помалу захватывающую его губы, – улыбку, исполненную презрения.
– Марина, слишком много пафоса, – говорит он. – Ты не только не моя душа-близнец, я тебя знать не знаю, ты для меня чужая.
Наконец ему удается оседлать подоконник: одна нога снаружи, другая внутри.
– Кстати, это преступление – то, что ты сделала, – продолжает он, словно читая ей мораль, – вломилась в такой личный документ…
– Так сотри все, что я написала! – взрывается она. – Что из-за этого из окна-то сигать? Я лишь хотела…
– Но ты была права, сука ты вонючая. Права. Нет никаких перевоплощений.
– Как это нет? Есть! Конечно же, есть. – Ее подбородок убедительно вздергивается вверх.
– Что, прости?
– Есть переселение душ, и я, и ты – мы оба это знаем. Я сказала читателям, что нет, чтобы сбить их с толку, как в детективном романе, когда пытаются запутать, кто там убийца. Я не хотела, чтобы они встали между нами.