Рои Хен – Души (страница 56)

– Всегда готов! – ответил я.

– Ну, коли так, Г., я со всей достоверностью вижу, что вы были женщиной.

– Невелика хитрость, вы наверняка всем это говорите.

– Это верно, многие души меняют пол от воплощения к воплощению.

– Прекрасно, тогда вы, может быть, откроете нам что-нибудь поконкретнее, мистер доктор, иначе все могут подумать, что вы просто…

– Если я верно читаю вашу карту души, вы были женщиной в очень жарком месте… Марокко?.. Это вам что-то говорит? Вы молчите, потому что это правильно? Алло? Г.?

– Я… да, я здесь…

– А в одной из реинкарнаций, не знаю, до или после, я вижу мужчину в… Я вижу тут каналы… Амстердам? Нет-нет… Венеция! Может так быть?

– Что? Как вы?..

– Я ошеломлю вас даже больше, мне кажется, если скажу, что в одном из перевоплощений вы были блохой. Это нечто, с чем я еще не сталкивался. Однако… да. Блоха. И не просто так, а блоха в Дахау!

– Что это?.. Сукин сын… Откуда?.. – Я рухнул на стол.

– Теперь я хочу открыть нашими телезрителям, какой разряд у вашей души.

– Открыть что? – спросил я.

– У каждой души есть разряд, и я вам доложу, что ваша душа, к примеру, относится к разряду староживущих душ, приближающихся к концу странствия. Да-да, это ваша последняя реинкарнация.

– Что вы имеете в виду? Как – последняя?

– В этом мире мы все – гости, – сказал доктор. – Вскоре вы присоединитесь к узлу душ.

– Мать твоя присоединится к узлу душ, – сказал я в трубку. – С чего вдруг это у меня последняя реинкарнация?

– Я понимаю, что вы взволнованы, однако в нашей программе мы стараемся соблюдать уважительный тон…

– Да кем ты себя возомнил, хвост ты крысиный, враль, ноль без палочки!

На экране вновь появилась реклама. Я со всей силой саданул трубкой по экрану, так что она раскололась, а по экрану пошла трещина.

После многих лет бесчувствия у меня в голове поселился ритм, словно заиграл трансовый трек: Гец, Гец, Гец, Гец, Гец, Гец, Гитл, Гитл, Гец, Гец…

Все, что происходило вслед за этим, было словно в тумане. Время умерло. С утра я встал и начал писа́ть… ну, то, что вы здесь прочли. Может, это дневник, может, роман или, может, завещание. Я был больше не в состоянии оставаться один, а потому и выдумал вас, души дорогие.

Но сейчас, да, только сейчас я понимаю, в какую ловушку угодил. Пойми я это раньше, наверно, не написал бы ни слова. Доктор не составлял никакой карты моей души, он ни черта не знал, все, что он сказал, – я сам ему открыл. Во время рекламной паузы. Напомню, если вы забыли.

“Ну конечно же, – подумал я, – так вот этот кретин и догадается с ходу, что в прошлых воплощениях я был парнем в Венеции, женщиной в Марокко и блохой в Дахау! Ха-ха!”

Иногда я думаю вслух. Ассистентка услышала эти слова на другом конце линии и передала их доктору. Вот и решение загадки. Простое и грубое. Но зачем ему было говорить, что это моя последняя реинкарнация, – хоть убейте меня, ума не приложу.

Прогулка по Яфо

Но вернемся в день сегодняшний. Часам к пяти вечера меня начал мучить голод. Марина все еще сидела за компьютером в моей комнате. У меня закралось подозрение, что она там стала звездой в эротическом чате с извращенцами со всего мира. Вы удивитесь, есть люди, которые ищут именно такую, как она, – с серьгами, грозящими порвать мочки. Жаль, что до них не доносится амбре ее тошнотворных духов.

Убраться отсюда, подумал я, хотя бы на пару часов. Когда я натягивал на себя длинную майку, у меня в голове вдруг всплыло воспоминание: я – Джимуль, путающаяся в платье в поисках проема для головы. Это привело меня в полную прострацию. Где я, а где Джимуль, теперь-то? Надел шорты неопознаваемого цвета. Я, щеголявший в сюртуке из оленьей кожи, ныне довольствуюсь линялым тряпьем и резиновыми шлепанцами. Не то чтобы мне есть кого очаровывать. Все люди, которых я знал, пали от стрел охотника-времени. Безжалостно вырезаны забвением. Я взглянул на отражение моего лица в треснувшем экране телевизора и представил, что смотрю передачу о последней в мире панде.

Солнце стояло низко. Светофоры перемигивались друг с дружкой красными и зелеными огнями. Люди шли, уставившись в экранчики телефонов и воткнув в уши беспроводные радионаушники. Будто все записались на забег с неочевидной точкой финиша. Я плелся медленно, всем назло.

Обычный мой круг начинается у пекарни Абулафии на улице Йефет. Я купил две лепешки с затаром и сжевал их стоя. Противень с горячими самбусками с сыром и грибами выехал из печи, и я показал на один.

– Один раз живем, а? – ухмыльнулся пекарь.

Ну это как сказать, подумал я.

– Угощайся. – Он протянул мне розовый кокосовый батончик за счет заведения.

Пальцы у меня были в жире, так что я попытался содрать обертку зубами. Безуспешно. Женщина сказала своему сынишке:

– Пойдем, солнышко, не надо на него смотреть.

Стрелки на часах, что на башне на Часовой площади, показывали семь с чем-то. В этом воплощении время сочится из моей жизни. Я вышел на Иерусалимский бульвар и побрел к площади у театра. Однажды Марина вытащила меня на спектакль. Да нет, это неважно, еще одна никчемная история. Воспоминания как вши – есть одна, значит, будь уверен, их целая стая, и все высиживают гнид у тебя на голове.

Я уселся на парапете у фонтана, среди зрителей, ждавших открытия театра, и сделал вид, что кого-то жду. Слизывал с пальцев прилипшие крупинки затара. Трубач зашелся в пронзительной трели. Я вспотел. В двадцать первом веке люди защищаются от пота, словно от эпидемии. Мне это представляется странным. У меня запотели очки, и я был вынужден протереть их майкой. Судя по взгляду дамы в вечернем платье, подозреваю, что я слишком высоко задрал майку. “Куда катится эта страна”, – выпалил кто-то. Это он обо мне. Эта страна, вы уж простите меня за мелочность, существует немного и благодаря мне, милостивый государь. Триста лет назад или около того я, помнится, сделал щедрое пожертвование посланцу, прибывшему в Венецию для сбора средств на устройство страны. Я не требую повесить мне мемориальную доску, но хоть чуточку уважения могли бы и оказать.

В шлепанец попал камушек, я наклонился, чтобы его вытряхнуть, а когда поднял голову, все исчезли с площади, словно сговорились убежать от меня. И появились снова за стеклянными дверями освещенного фойе театра. Охранник мотнул головой, показывая, что мне не стоит и пытаться войти внутрь. Да кто вообще хочет туда входить? По-любому ни один спектакль не сравнится с тем, в котором я участвовал в Хорбице.

Вечер вкрадчиво подполз из-за спины, внезапно застелив глаза пеленой мрака. В кармане у меня еще оставалось несколько монет. В кафе “Арома” тебя просят назвать свое имя, а потом выкрикивают его, и оно несется в пространстве, отражаясь от стен. Гриша. Гри-иша. Ну так я пошел в “Макдоналдс”.

В “Маке” на Иерусалимском бульваре работают в основном подростки-арабы из Яфо, а они не смотрят криво, когда мужик вроде меня берет порцию мороженого “Биг сандэй” с шоколадным сиропом и яблочным пирожком и садится есть один. После мороженого я ем что-нибудь соленое, скажем, чипсы. И это не кажется им чудны́м. По вечерам здесь довольно много народу. Я встал в очередь. У окна сидела семья из пяти душ, в которой все, казалось, не исключая и маленькой девчушки на коленях у матери, ели так, будто боролись за главный приз в конкурсе “Кто больше сожрет”.

Передо мной в очереди стоял худой большеухий парень в костюме. Чувствовалось, что он напряжен. Из-под воротника у него выходил провод, закрепленный скотчем на затылке, он извивался вокруг его правого уха и к щеке крепился еще одним куском скотча.

– Это не взрывное устройство, а нек-майк. – Он успокаивающе улыбнулся в мою сторону.

Я кивнул, не скрывая подозрительности.

– Это микрофон, – подмигнул он и, приподняв лацкан пиджака, показал черную коробочку, из которой и тянулся провод. – Я артист в театре тут рядом, но мой выход только в конце действия, так что у меня есть время…

Получив свое мороженое с пирожком, я уселся за столик один. За соседним столом сидели три девчонки, от которых доносился словно звук дождя, так дружно они стучали длинными ноготками по экранам своих мобильников. Они прерывались лишь для того, чтобы закинуть в рот горстку картошки фри из красных картонок. То, что они оставят, пусть только четыре или пять ломтиков, мне хватит, чтобы перебить приторную сладость мороженого. Это преступление – выбрасывать свежую пищу в мусор. Я как-никак пережил Холокост.

Я откусил от пирожка. Макнул его в мороженое и откусил еще кусок. Мороженое холодное, пирожок горячий, арахис и шоколад. Что ни говори, мир явно стал лучше за последние четыреста лет.

– Ладно, я пошла, – приподнялась вдруг одна из школьниц.

– Ты чего?

– Я тебе сто раз говорила, у меня завтра переэкзаменовка по истории.

– Ой, точно, какая я дура…

– Удачи, душенька!

Когда в ходе истории меня возвращали на переэкзаменовку, никто не желал моей душе удачи. Никто не раздавал силлабусов с экзаменационным материалом, неудивительно, что я раз за разом проваливался, вот и решил, что не стану больше отвечать ни на один вопрос, пока экзаменатор не явится передо мной лично. Но он, как уже было сказано, так и не явился. Девчонки встали, не убрав за собой подносов, после них остались целые горы картошки и не вскрытых упаковок с соусами. Я вышел, не прикоснувшись к их еде, и поспешил домой. К кому? К вам, души дорогие, к вам!