Рои Хен – Души (страница 58)
Мужчина закрывает глаза и глубоко вздыхает.
– Сударыня, – говорит он, – вы мешали мне жить, так, пожалуйста, хоть не мешайте умереть.
– Если ты упадешь, я тоже упаду.
– А мне все равно. Больше мы не встретимся. Знаешь почему? Потому что нет переселения душ, ничего нет.
– Конечно, встретимся, как встречались всегда. Это же я была с тобой в Венеции, в… в… в Хорбице…
Мужчина издает смешок.
– Я Гитл, Гец! – Она показывает десны.
Мужчина становится серьезным и внезапно бьет кулаком по створке жалюзи.
– Заткни свой грязный рот, слышишь меня?! Не смей произносить “Гитл”, не смей произносить “Гец”, в жизни не произноси больше этих имен!
– Посмотри на меня, Гедалья… Это я, Гейле. – Ее губы дрожат.
– Хочешь, чтобы я тебя придушил, а потом уже прыгнул вниз?
– Я не боюсь. Ты уже убивал меня, когда мы были в Марокко. Отравил меня ядом, когда я была Гавриэлем.
– “Отравил меня ядом”, – усмехается он. Подумать только, как мог Гавриэль, толмач, обладавший непревзойденным даром к языкам, превратиться в такое безграмотное чудище. Но тут он снова вспоминает. Что нет никакого Гавриэля, что всё – выдумка, метафора, фантазия.
– Я на тебя не сержусь, я все простила, – говорит она. – Это все было давно. Когда ты родился, я дала себе зарок всю жизнь молчать, хотя сразу же поняла, что это ты. По глазам. Глаза – зеркало души.
– Да что ты мне голову морочишь, а?! Глаза – зеркало… Какая гадость… Вдруг есть переселение душ? Вдруг я – твоя душа-близнец? Ты думаешь, что сможешь так меня остановить, ведьма ты, манипуляторша?! Мы всю жизнь проспорили о таких мелочах, как какая-нибудь сраная зажигалка, и лишь теперь ты вдруг соизволила вспомнить и сообщить мне, что ты – моя душа-близнец? Ты что, напилась?
– Некрасиво так разговаривать с матерью. Пойми, пока ты был маленький, я не хотела, чтобы ты что-нибудь вспоминал, хотела только, чтобы ты жил. Когда тебе было девять лет, я увидела, что ты начинаешь вспоминать, и сказала себе, что надо освободить тебя от меня, подумала, что я напоминаю тебе о том, что было. И позволила тебе уехать в Израиль с отцом, чтобы больше никогда в жизни тебя не увидеть.
– Прекрасный план, и как чу́дно ты сумела его выполнить.
– Верно, не сумела. Я скучала за тобой.
– По тебе.
– По тебе. Я нашла свою душу-близнеца, а таким нельзя поступиться.
– Мне жаль разрушать твою теорию, но концы не сходятся. Если ты не заметила, все имена – мои и моей души-близнеца – начинаются с буквы “гимель”. Вот, кстати, еще одно подтверждение того, что все они были, по сути,
– Ну-ну, душенька, – не поколебавшись отвечает женщина, – тебе первому должно быть известно, что имена приходят снизу, а не сверху. Что такое имя? Имя можно сменить без всяких проблем.
– А как быть с тем, что после того, как ты была непревзойденным переводчиком, ты говоришь на иврите, как будто получила дубиной в рожу? Это ты можешь объяснить?
– Талант к языкам не передается при перерождениях. Глупости все это.
– Ах, глупости? Вот так и запутываются люди, не умеющие лгать. Ничего-то у тебя не сходится. С чего бы тебе вообще перевоплощаться, скажи мне, ты ведь даже не еврейка.
– А вот тут извини меня, – в голосе ее появляются менторские нотки, – переселение душ существует и в буддизме, и даже у друзов здесь, в Израиле…
– Но ты же не буддистка и не друзка, верно? Еще как верно. И точка. Хватит. Ты не перевоплощалась.
– Перевоплощалась.
– Нет.
– Я перевоплощалась, Гриша.
– Нет, нет и нет! – Он заходится в приступе кашля.
– Хочешь чаю?
– Чаю? Ты что, в самом деле думаешь…
– Почему ты такой упрямец? Ты искал меня всю жизнь, и вот она я. Я все время была здесь. – Ее лицо внезапно светлеет, словно высвеченное лучами солнца, хотя на самом деле это всего лишь сноп света от уличного фонаря.
– Да кто вообще тебя искал?!
– Ну хорошо, пусть не искал, – соглашается она. – И правильно делал, что не искал. Но теперь ты написал для меня книгу. Отличную книгу. Письмо с признанием в любви. И я люблю тебя…
– Фу, гадость, бр-р… – Поднимающаяся в нем ярость приковывает его седалище к подоконнику. Он машет руками, но не падает вниз. – И я не для тебя писал, и вовсе это не любовное письмо, дура, это предсмертная записка самоубийцы. Которая предназначалась всем дорогим душам, прочитавшим ее, тем, которых ты тщетно пыталась прогнать из книги!
– Ладно-ладно, унижай меня, издевайся надо мной, я привычная, – цедит она по-русски словно сама себе, и ее пальцы выковыривают из паза жалюзи сухой листок, который рассыпается при прикосновении. – Ты четыреста лет так со мной поступаешь. И в глубине души ты ведь знаешь, что я – твоя душа-близнец…
– Как это можешь быть ты, объясни мне, как? – Держась одной рукой за оконную раму, он усаживается поудобнее, нога на ногу. – Предоставь мне хоть одно доказательство, только одно, два я не прошу!
– Доказательства ему подавай… – бормочет она, словно обращаясь к стороннему наблюдателю. – Я проглотила устрицу, чтобы спасти тебе жизнь…
– Ну да, конечно, – презрительно рычит он, – это ты вычитала в книге, когда проникла в мой компьютер.
– Когда мы были маленькие, мы играли в “шишкэ”, а наш папа делал надгробия…
– Скажи, ты совсем тупая? – вскипает он. – Сказано же, приведи доказательство, о котором у меня не написано!
– Когда ты был Джимуль, а я Гавриэль, как-то зимой шел проливной дождь, может, дня три подряд, никто не знал, где мы, а мы провели все это время в постели, сказали себе, что это Ноев ковчег, а мы – все звери вместе…
– Но я же все это описал, к чертовой матери! Ты что, глухая?
– Ты это не описывал! Ты описал только последний день, когда было лето!
Его лицо кривится как от зубной боли. Внезапно он мягким голосом просит ее:
– Дай мне сигарету, сделай одолжение.
Женщина уходит вглубь дома. Пачки нет ни на столе в гостиной, ни возле раковины на кухне. Она возвращается в гостиную и ищет в складках дивана, под столом, и тогда она вспоминает – она же вынула пачку, когда стучалась в запертую дверь сына. Пачка действительно там, на полу. Но зажигалки там нет. Она идет на кухню и открывает ящик.
Нам следует жить, как кошки, размышляет она, поменьше думать. И одного-единственного мига не проживешь, если занимать себя мыслями о вечности. В своих мыслях она не косноязычна, напротив, весьма красноречива.
Внезапно слышится глухой удар. Она устремляется к окну.
– Что там?!
Она смотрит вниз.
– Гриша… – Сквозь ее зубы прорывается наружу имя любимого сына, чье тело, верно, распростерто там меж ужасающе подрагивающих кустов. Однако из них вдруг появляется бомж. Он подтягивает штаны и застегивает ширинку. Его вонь добивает даже до четвертого этажа.
– Принесла сигарету? – спрашивает сын, находящийся точно там, где она его оставила, – на подоконнике.
Вздох облегчения вырывается из ее уст.
– Да-да. Вот.
– Бросай сюда.
– Может, слезешь с подоконника и откроешь дверь?
– Бросай.
– Ты попытаешься поймать и чего доброго сверзишься вниз.
– Бросай, – говорит он холодно.
– Я не нашла зажигалки…
– Она у меня. Кидай, я ловлю.
Она кидает ему пачку сигарет, и он ловит ее одной рукой. Зажигает сигарету, глубоко затягивается и выдыхает густой дым. Она не сводит с него глаз. По его щекам текут слезы. Она, ясное дело, тоже плачет. Он подергивает босыми ступнями в воздухе, как ребенок, проверяющий, насколько холодна вода в бассейне. Голова его кренится вниз. Затем подаются плечи. Она начинает чувствовать то, что только мать, только родственная душа-близнец может почувствовать.