Рои Хен – Души (страница 50)
А Гриша говорит: “А это не моя мама, это Марина, а мам бывает больше одной”. И что мне делать в такой ситуации? Смеяться, плакать или под автобус броситься?
Я хотела было заплатить за то, что Гриша там выпил и выкурил, а Джибриль и говорит, что это за счет заведения, и улыбается мне и Грише. Гриша ему: “До свиданья, Джибриль”. И поводит так глазами… как кошка.
По дороге домой я учуяла от Гриша запах, спрашиваю: “Ты что, водку пил?” Он смеется. А я думаю: “Что ты смеешься, дегенерат?” Пару часов назад в театре орал, потом водку пил, и он еще смеется? Какая водка, говорит, тут тебе не Россия. Так что же ты пил, спаси господи? Арак, говорит, анисовку, говорит, анисовку, анисовку… А щеки румяные, как у красной девицы.
Хорошо, сказала я, больше никакого такого Джибриля не будет. И зажила себе дальше. А в следующую субботу заглянула в Гришину комнату, дверь была приоткрыта, и что же я вижу? Гриша совсем голый стоит перед зеркалом и запихивает это… ну, хозяйство свое… себе между ног, типа он женщина, у которой там ничего нет. Скажу вам как на духу, мне от этого совсем поплохело. Ничего ему не сказала. А что тут скажешь? Но как же мне дурно было.
Гриша зачастил в кафе к Джибрилю. Но кофе не пил, только чай с мятой. Один раз даже дома заварил такой чай. А хорошо заваривает. Наливает в стакан, первый стакан не пьет, говорит мне, что это душа чая, ну точь-в-точь как он это в своей пьесе описал. Это все его Джибриль научил. Гриша мне объяснил, что когда пьют чай и хорошенько о нем думают, то переносятся в то место, где этот чай вырос. Так ты сейчас в Китае? – спрашиваю. Я спрашиваю, а он знай себе смеется, так и заливается, даже чересчур. Как будто улетел в другое место. А я-то отлично знаю, куда он улетел. К Джибрилю.
Как-то еду с работы в автобусе, смотрю в окно, и вдруг мой взгляд зацепился за что-то. Это Гриша мой или не Гриша? Выскакиваю за остановку от дома и начинаю его высматривать. И точно, по нашему бульвару прогуливается мужик, и это мой Гриша, а платье на нем – мое зеленое платье.
Я была в шоке. Вспомнила, как Петя, бывший мой, переоделся в платье на Пурим, там еще, в Москве. И все еще глазам не могла поверить. Пошла за ним и говорю: “Гриша”. Даже не крикнула, а просто так сказала, по-обычному. А он, хоть и далеко был, услышал. Обернулся, замер. И только дышит тяжело. Вижу, что он страшится меня, стесняется, неудобно ему. А я пытаюсь улыбнуться и обратить все в шутку, говорю: “Это что, Пурим сегодня?” Нет, отвечает, просто лето, жарко. Хорошо, говорю, ты тут погуляй, а когда вернешься, заваришь мне того чаю, ну, как ты умеешь, ладно? Хорошо, говорит. И дальше пошел. Не помню, как я до дому добралась. В глазах темно. Но когда он вернулся, я ему ничего не сказала. Подумала себе, и что с того, что он платье нацепил, никого же не убил, или я ошибаюсь?
Через неделю Гриша взял мой лифчик и стал пихать в него носки. Потом стал брать мою косметику: лак, губную помаду, пудру, тушь для ресниц, консилер. Я стала его учить, как правильно все это накладывать, чтобы было красиво, почему бы и нет, от этого ведь тоже никто не умрет, правда?
Однажды он заперся в туалете и не выходит, долго. Я под дверью спрашиваю: “Все в порядке?” Не отвечает. Только слышу, выворачивает его. Хотела зайти, помочь ему, он не открывает. Говорю: “Гришенька, душенька, я же не сержусь на тебя ни за что, только открой”. Открыл. Что с тобой, солнце мое, говорю ему, ты заболел? Нет, говорит, не заболел, беременный я.
Если бы ваш сын сказал вам такое, вы бы посмеялись или, может, озлились, скажем, если бы принц Ранин и Фади сказал им это, был бы грандиозный скандал. А я… я уже столько пережила с Гришей. Ко всему была готова. Сказала ему: “В добрый час, давно уже мечтаю бабушкой стать”.
И так мы делали вид, будто Гриша беременный. Мне-то это как раз было на руку. К примеру, я хотела, чтобы Гриша покушал паштет из печенки, что я приготовила, так я ему и говорю: “Там много железа, это полезно для ребенка”, и он все съел. Сказала ему, чтоб делал гимнастику, иначе трудно будет рожать, и он начал ходить по утрам на море. Стала зачитывать ему всякие русские статьи о беременности из интернета, и он меня слушал. Мы стали много времени проводить вместе. Прям две подруги. И Гриша бросил курить, совсем, взял и бросил. А до того ведь много курил. Самое странное – через месяц он и в самом деле раздался. Может, конечно, это я только нафантазировала, а может, всему виной лепешки с затаром, что он покупает в пекарне Абулафии.
Однажды я пошла на блошиный рынок тут у нас в Яфо и увидела среди всего этого
– Госпожа, тебе за красивые глаза отдам за пятьдесят шекелей.
Я перепугалась:
– Нет, нет, спасибо.
А он говорит:
– Сорок пять.
Я ему говорю:
– Да не нужно мне, нет, правда, у меня уже большой мальчик.
А он мне:
– Хорошо, для внуков возьми, за тридцать отдаю, последняя цена.
Я и взяла.
Как показала ботиночки Грише, он подскочил ко мне, мы обнялись и стояли обнявшись долго-долго, нам было хорошо, и я еще подумала: ну ведь от этого не умирают, или я ошибаюсь? А потом прошло несколько дней, и я почувствовала, что ошибаюсь – от этого таки умирают. Я умираю. Это разрушает мою психику.
Поговорила с Нурит, она работает у нас в лавке при музее. У нее сын психиатр. Вечно она разливается, какой он умный, какой талантливый, ну я и попросила его телефон. Неделю, может даже две, все собиралась с духом, потом наконец позвонила.
Психиатры не любят долго говорить по телефону, за это им денег не платят, так он сказал, чтоб мы с Гришей приезжали к нему в клинику в Тель-Авив. Для этого я немножко Грише соврала, сказала, что это гинеколог, который должен проверить состояние плода.
Только мы вошли в клинику, как Гриша и говорит:
– Это же психиатр, а ты говорила – гинеколог.
А Нуритин сын спрашивает:
– Ты сказала ему, что я гинеколог?
Я отвечаю:
– Да, иначе бы он не пошел.
А Гриша на это, с таким невинным видом:
– Отчего же не пошел бы? Конечно, пошел бы.
Тут я говорю Нуритиному сыну:
– У него ребеночек в животе.
А тот говорит:
– Понимаю.
И странно так на меня смотрит, и начинается дискуссия, как будто это я психованная, а не Гриша.
Он мне говорит, этот умник-психиатр:
– Когда ты начала думать, что у него ребеночек в животе?
– Когда Гриша сказал мне, – отвечаю, – что он беременный.
– И ты ему сразу поверила? Ты полагаешь, что мужчина может забеременеть?
– Конечно же, нет, – говорю, – за кого ты меня принимаешь?
А Гриша вдруг ввязывается и отпускает с этаким сарказмом:
– Доктор, она купила ботиночки для младенца.
Тут я как заору вне себя от стыда:
– Не покупала я!
А Гриша:
– Да покупала, покупала, она врет.
А я, даже не знаю, что со мной вдруг приключилось, у меня слюна изо рта потекла, и такое чувство – еще секунда, и я убила бы Гришу.
Психиатр спрашивает:
– Гриша, ты можешь ненадолго оставить меня наедине с мамой?
Гриша в ответ:
– Охотно, доктор.
И получается так, из-за его правильного и красивого иврита, будто он нормальный, а это я с катушек съехала. У моего сына, стоит ему только захотеть, великий талант – захочет, будет профессор, не захочет – кажется инфантильным ребенком. Все по его выбору.
Когда Гриша вышел из кабинета, я тихо объяснила Нуритиному сыну, что Гриша нуждается в клиническом лечении. Почему? – спрашивает. Начала рассказывать ему про Джибриля. Доктор стал объяснять мне, что если Гриша гомосексуалист, то я должна принимать его таким, и даже если он встречается с арабом, то тоже. И снова выходит, что я примитивная, а у Гриши современные взгляды. А я пытаюсь объяснить ему, что это все не так, что Гришу необходимо поместить в психиатрическую лечебницу.
Рассказала ему, как Гриша брал мои платья и косметику. Нуритин сын сказал, что если мужчина желает одеваться, как женщина, это еще не повод помещать его в такое место. Я вижу, что сама запуталась, что ничего толком не могу объяснить, может быть, из-за языка. Хотела ему рассказать, как Гриша однажды пришел к нам в музей и чуть не утонул в картине Каналетто, но поняла, что стоит мне это сказать – он и вправду подумает, что я ненормальная.
Тогда доктор сказал мне, чтобы я взяла салфетку и вытерла глаза. И я взяла и вытерла. Может, хочешь стакан воды? – спрашивает. Я и воды выпила. Он подошел, сел рядом со мной и тихо так стал расспрашивать о Гришином детстве, о моем детстве, о моем бывшем муже, об эмиграции, да хорошо ли я сплю, да есть ли у меня сексуальная жизнь. С чего вдруг его занимает моя сексуальная жизнь, думаю. Если такая ваша психиатрия, то спасибо и до свиданья.
Перед тем как нам уходить, Нуритин сын выписал нам рецепт. И кому, думаете, выписал – Грише? С какой стати, да Гриша в отличном состоянии. Маме, конечно же, маме. Чтобы нервы успокоить. Врать не стану, принимала я эти таблетки, даже по две сразу, да, даже помогало немного. Но когда упаковка закончилась, больше я к Нуритиному сыну не пошла.
Лето в тот год не желало кончаться, и я уже мечтала о зиме, о ветрах. Однажды возвращаюсь из музея и вижу, что у Гриши странное выражение лица. Спрашиваю, как жизнь, он не отвечает. Спросила, может, он чаю хочет, а он говорит: