Рои Хен – Души (страница 49)

И еще я Тебе кое-что хочу сказать: я перестала понимать суть очищения, потому что больше не понимаю сути греха. Мы были всего лишь детьми в Хорбице, невинными, как козы и курицы вокруг нас. Как можно судить детей без меры милосердия? Топить нас во мраке смертной тени? Волочить нас из одного воплощения в другое, как падаль?.. А где же тогда были наши родители? Накажи их! Маму нашу накажи, которая не уследила за нами, папу, что подначивал нас, когда все стали швыряться камнями, накажи всех взрослых, которые были вокруг, – евреев и гоев! Ведь Павел погиб в ходе празднества, на котором мы стремились восславить имя Твое!

Ты, возвращающий души в истлевшие тела, почему бы Тебе не воплотить нас в гоев? Нам тесно среди евреев, которые все так и так взывают к Тебе, когда им больно, и умоляют о помощи. Дай мне стать мусульманкой в мусульманской стране или христианкой – в христианской, ибо избранный народ Твой скитается от чужбины к чужбине, и он а́сфаль аль-сафли́н, самый униженный из всех униженных.

И кстати, сообщаю Тебе, если Ты снова вернешь его мне женатым обманщиком, с оравой чужих детей, и он снова будет у меня пропадать и уплывать от меня за тридевять земель, клянусь Тебе Твоим же именем, Господи, я опять его убью. Не задумываясь. Заколю, отравлю, утоплю, сожгу, заморожу, придушу, настрогаю на мелкие кусочки. Как по мне, можешь сразу отправить меня в ад! Что может быть хуже того, что у меня тут было в этом воплощении? Да пусть меня повесят за груди, как в той венецианской книге, пусть заберет меня Самаэль из кошмаров Лейзера, благословенной памяти! Мне все равно. Справедливого суда – вот чего я требую! Праведного суда!

Йа мулана, Господи Боже наш, помилуй нас, о Бог, преисполненный милосердия. Ведь длань Твоя на всем. И длань Твоя – моя рука. Длань Твоя – та самая моя рука, что бросила камень, та же рука, что подмешала яд в чай моего любимого. Так возьми же ее, возьми эту руку и помоги мне… Нет у меня сил вонзить ножницы себе в сердце, нет их и на то, чтобы встать и выпить чай из моего стакана. Дабы загасить свечу моей жизни, Тебе придется послать ко мне соседей, и стражу, и палачей. Ибо у меня сил уже не осталось.

И последнее, Господи, прости Ты меня, Ты, все видящий с небес, сделай мне одолжение, взгляни-ка на минутку на голову Гавриэля, что скажешь, с этой стороны вышло покороче или мне кажется?

Души дорогие, голову Джимуль отрубили с восходом солнца. Тело ее, надо полагать, похоронено не было, а было брошено на растерзание хищным птицам, Гавриэль же, конечно, упокоился в “доме жизни” в Фесе, и, если вам когда-нибудь случится там побывать, можете пасть ниц на его могилу или хотя бы зажечь поминальную свечу, пусть речь и не идет о праведнике, а вовсе даже наоборот.

Сколько нами уже пройдено, а, души? А знаете, чего мы еще не делали вместе? Не молчали. Может, помолчим немного? Да, помолчим. Особенно с учетом того, что моя следующая реинкарнация преисполнена безмолвия. Я в ней и слова не вымолвил, жизнью клянусь.

Я тоже…

Я тоже хочу кое-что сказать. И скажу. Прямо сейчас и скажу, только вот отдышусь немного.

Прежде я вас просила уйти из книги, и знаете что? Я рада, что вы меня не послушались. А то бы и не узнали, кто таков Гриша на самом деле. Я и сама только теперь понимаю, что тогда у него на сердце было. Я то времечко отлично помню.

Когда Грише исполнилось двадцать семь, мы с ним переехали в Яфо, тут мы и по сей день живем. Вот потому Гриша и пишет, что он живет в арабской стране. В первое же утро нас разбудил голос муэдзина, запевшего “Аллах акбар”, в окно доносился сильный запах домашней еды, но не нашей домашней еды. Через несколько часов в дверь постучали наши соседи, Рани́н и Фа́ди, сказали “добро пожаловать”, принесли нам пахла́вы. Я первый раз ее попробовала, деликатес. Фади спрашивает Гришу: “Как тебя зовут?” А Гриша говорит: “Гриша”. И у меня целый день улыбка с лица не сходила, потому что раньше он отвечал “Гершон”.

Я думала, все, нет больше Гершона, Гриша мой возвратился ко мне. Гриша и вправду вернулся к жизни, посуду мыл, мусор выносил, за компьютером сидел. Не то чтобы мы не орали друг на друга, орали, конечно, но я была уверена, что самый тяжелый Гришин период остался позади.

Пусть мы и не самые социально активные в доме, но когда праздник какой-нибудь, Рамадан, к примеру, мы заходим к Ранин и Фади поздравить их. У них большая семья: шесть дочерей и сын, тот как принц просто. Недавно был скандал с Амаль, младшенькой их, – Фади застал ее с подружкой с сигаретами на крыше нашего дома. Как же он орал. А я себе думала: ну-ну, мне б такие проблемы с Гришей.

Через год – может, даже меньше – после нашего переезда в Яфо я снова почувствовала, что Гриша сбивается с пути. Посуду не моет, мусор не выносит, в компьютер почти не заглядывает, а только спит часами, а когда не спит, сидит на подоконнике большого окна в гостиной и курит. Ума не могла приложить, что мне для него сделать, чтоб ему было хорошо. Когда мы выходили на улицу, он на все натыкался и злился. А чего злиться на электрический столб, ну чего? Машина припаркованная чем провинилась? Дорогу переходим – я пытаюсь взять его за руку, а он не дает, так я только придерживаю его за спину, сзади так, чтоб быстрей переходил. Грише все равно, зеленый свет или красный, будто это огни на дискотеке. Один раз автобус затормозил резко-резко, потому что Гриша вдруг выскочил на мостовую. Водитель вышел и чуть не прибил Гришу насмерть. А он что, Гриша-то? Сказал: “Отстань от меня, это не я”. Что значит “это не я”, кто-нибудь может мне объяснить?

Вы простите меня, если я вам расскажу об одной мыслишке, только не говорите, что я извращенка. В то время я мечтала, чтобы Гриша снова сделался маленький и залез внутрь меня, так мне не надо будет о нем беспокоиться, как и было, когда он находился у меня в животе. Я ем – и он ест, когда мне холодно – и ему холодно, так я сама согреюсь и его согрею. Так мне не нужно думать, куда он идет и что с ним делают. Внутри меня ему безопасно как нигде.

Тут у нас в Яфо есть театр. Так чтоб поднять Грише настроение, я и говорю ему: давай, мол, пойдем вместе, на гастроли привозят постановку “Трех сестер” Чехова, с известными актерами. Я как приехала в Израиль, ни разу в театре не была. Гриша сначала не хотел, сказал, что театр – это одно старичье, корчат рожи и говорят чужими голосами. А я ему в ответ: иногда ложь в театре правдивее самой подлинной правды. Обещала, что потом сходим в “Макдоналдс”. Он его любит, ну что ты с ним сделаешь.

Он согласился. Приходит день, одеваемся, идем. Я была как во сне: атмосфера, свет, запах, люди, все нарядные – в общем, всё. Зашли в зал, нашли свой ряд, места. Десяти минут не прошло, как Гриша шепчет мне на ухо: “Обманщики”. Я говорю: “Тише, смотри спектакль”. А он уже громче говорит, обращаясь к артистам: “Врете вы всё!” Мне хотелось умереть на месте. Кто бы поверил, что мой сын вдруг заделался Станиславским. Говорю ему: “Сиди тихо, ты мешаешь мне и всем вокруг. Не хочешь смотреть, выйди из зала, а я остаюсь”. И не потому что билеты влетели в копеечку, мне действительно хотелось посмотреть спектакль.

Гриша спросил, сколько времени продолжается спектакль. Я сказала: “Три часа”. Он говорит: “По часу на сестру?” Тут уже публика начинает нервничать, что он разговаривает, и даже актеры делают паузу. Пришел театральный служитель и вывел Гришу из зала, а он по ходу кричит публике: “За что вы деньги-то платите? Вся ваша жизнь – спектакль, слышите, вы, лжецы!”

Вот и вся история. Вот потому-то, когда я увидела, как Гриша расписал вам свою жизнь в двадцать девять лет, будто это театральное действо, это был для меня большой сюрприз. Десять минут, что он успел там пробыть, что-то ему дали. И все книжки о театре, которые у нас есть, он перечитал. А иначе откуда бы ему писать так, чтобы это читалось как пьеса? Кое-что я все-таки сделала как надо, ну, как мама.

Когда я вышла на улицу после спектакля, сердце у меня билось как бешеное. Я тоже хотела “в Москву, в Москву, в Москву”. Это было что-то. Правда. Какая игра актрис, какие декорации, музыка… Ах. Правда, бывает, что сердце внутри тебя словно становится больше.

Я стала искать Гришу, он сказал, что подождет меня снаружи. Народу тьма, может, тыща человек, шум, гам, фонтан посредине плещется, кто-то играет на трубе, бублики продают. Я кричу: “Гриша. Гриша!” – а кто-то отвечает “да”, и это другой Гриша. Мало ли евреев, которых зовут Гриша? Я говорю: “Да не вы, Гриша – мой сын!” И начинаю тревожиться, как бы с ним чего плохого не вышло. И готова убить себя за то, что вот так сидела и три часа смотрела спектакль, пока с моим сыном черт знает что могло случиться. А домой пойти не могла, чувствовала, что Гриши там нет. А лето, платье так и липнет к телу. Только что была под кондиционером в театре, ощущала себя, будто в России, и вдруг я снова на Востоке.

В конце концов нашла Гришу. А вы что думали, материнская интуиция. Недалеко от театра есть кафе, где курят кальян, ну как же это на иврите будет… С такой трубкой и яблочным ароматом… Неважно, я вижу там Гришу. Сидит себе, пьет и курит такой кальян с каким-то мужчиной. Говорю ему: “Гриша, вот ты где, а я тебя везде ищу”. А он разозлился: “Иди отсюда, что ты тут делаешь…” Я говорю, что спектакль закончился. А он: “Ну так что?” А я: “Пойдем сходим в «Макдоналдс»”. А он: “Не хочу. Иди домой, я позже приду”. Тут я ему наврала, что плохо себя чувствую, если он со мной не пойдет, я могу и до дому не дойти. Тогда вдруг второй мужчина вмешивается, спрашивает: “Это твоя мама, Гриша? Очень приятно, Джибриль”. И тянет мне руку, я ее пожимаю, а этот Джибриль улыбается и говорит Грише: “Иди с мамой, важнее мамы ничего нет, мама, она ведь только одна”.