Рои Хен – Души (страница 48)

Бью деревянным молоточком для колки сахара по сахарной голове и бросаю в чай три крупных куска. Чтоб было сладко, сладко, сладко. Гавриэль усаживается на низкий топчан, скрестив ноги. Разливаю, поднимая и опуская чайник, и струя из носика падает то с большей, то с меньшей высоты, так чтобы на поверхности чая образовалась ароматная лакомая пенка.

Джимуль. Подуй, это кипяток.

Большой и средний пальцы Гавриэля напрягаются, когда он подносит стакан ко рту. Он дует, и верхняя его губа вытягивается вперед, а нижняя подгибается под нее. Почему мне вдруг становится тошно при виде его? Этот мужчина – оскорбление Гитл и Гейле, вот что он такое.

Гавриэль. Ты, кажется, что-то говорила о печенье?

Я подаю ему испеченные мной импаде. О, сколько их было – бесчисленных попыток испечь нечто подобное пасхальным печеньям, которые мы вкушали в Венеции, но я все еще не добилась того самого вкуса.

Гавриэль. Объедение! Как наши марокканские “оленьи рожки”, да?

Джимуль. Нет.

Гавриэль. А как назывался тот клейкий кускус, который мы однажды…

Джимуль. Полента.

Гавриэль. Полента! Одно звучание этого слова – и ты уже переносишься за море.

Джимуль. Ты научил меня готовить поленту.

Гавриэль. Я? Невероятно… Порой мне хочется лечь и проспать неделю кряду, чтобы увидеть во сне всю нашу тогдашнюю жизнь, однако тут я говорю себе: Бог не для того вернул нас на землю, чтобы мы спали.

Джимуль. Да уж, он не возвращал нас на землю для того, чтобы мы все проспали.

Гавриэль. Экий дар ты получила – что все помнишь.

Джимуль. Наказание. Дар – это забвение. Но и я начинаю забывать. Вот только сегодня утром открываю глаза и понимаю, что не помню, какого роста был наш папа, Перец. Когда была ребенком, он казался мне высоким. Но был ли высоким на самом деле? Пытаюсь поставить его рядом с другими людьми, но у меня не выходит. В моих воспоминаниях он то и дело меняется, то растягивается, то укорачивается, я даже не помню…

Гавриэль. Извини меня, мне нужно… Всегда, проснувшись, я чуть не лопаюсь, а тут еще чаю напился. Где у тебя…

Джимуль. На улице. Но мой тебе совет – возьми ночной горшок, вон там, возле постели.

Гавриэль. Да-да, так будет лучше. А то соседи еще… В такое время…

Он мочится. Хлещущая долгая струя. Все это уже происходило когда-то.

Гавриэль. Ах!

Джимуль. Что случилось?

Гавриэль. Я вспомнил, что мне только что приснилось.

Джимуль. Что?

Гавриэль. Мне приснилось, что я ем устрицу, скользкую такую и волглую, это дурной знак?

Джимуль. Это было чудесное деяние, совершенное тобой. Настоящий подвиг.

Гавриэль. Что? Это и вправду было, я съел устрицу? Но ведь она трефная!

Джимуль. Ах, Гавриэль, Гавриэль, ну как ты познаешь самого себя, если не останешься со мной?

Гавриэль. По правде говоря, я отнюдь не уверен, что мне хочется познать себя больше, чем я уже знаю.

Джимуль. Женщиной ты был более любопытен.

Большой ночной мотылек влетает в окно. Перелетает от огонька к огоньку. Я не притронулась к чаю, но лицо у меня мокрое от пота. Я даже утираю пот с шеи.

Гавриэль. Ты так и не выпила свой чай.

Джимуль. Он еще слишком горячий.

Гавриэль. А я всегда пью горячий. Возьми хоть печенье.

Джимуль. Повариха одними похвалами уже сыта.

Гавриэль. Ты достойна всех и всяческих похвал – какие у тебя золотые руки… Что бы ты ни делала! Разве вот только что стрижка, тут тебе есть еще чему поучиться.

Он проводит рукой по волосам. Тут слишком длинно, там слишком коротко. Мы смеемся. А чего смеемся? Мужчина бросает женщину – это смешно? Но мы смеемся. Он не выносит моих слез.

Гавриэль. Я напишу тебе сразу по приезде в Британию, а ты подумай о подарке оттуда, фетровая шляпка, шелковое нижнее белье…

Он улыбается, и его десны розово посверкивают в мою сторону. Закидывает голову назад и одним глотком выпивает остаток чая с шумным всхлипом, затем резко выдыхает, хлопает руками по коленям и встает. Мои зрачки словно стекленеют. Сегодня здесь больше не будет слез. Сегодня не такой день, как все прочие дни.

Гавриэль. И́нти да́йман фи ба́ли, ты всегда в моих мыслях.

Джимуль. Я знаю.

Гавриэль. Льмхе́ба вальхде́ба ма фи́хум ма йи́тхеба. Любовь и горб – оба не скроешь.

Джимуль. В Хорбице у нас говорили: алтэ лыбе жоверт нит.

Гавриэль. Старая любовь не ржавеет.

Джимуль. Прекрасно, что-то ты все-таки помнишь.

Гавриэль. Я не помню. Ты говоришь, и я вдруг понимаю. Это как волшебство.

Джимуль. Это не волшебство. Это наша жизнь.

Гавриэль. Поцелуй на прощанье?

Джимуль. Поцелуй брата и сестры.

Гавриэль. Так вот? В щечку? А когда ты подставишь мне губы?

Джимуль. В следующем воплощении.

Гавриэль тянется взять зоху, свой черный сюртук, но я достаю его раньше и с улыбкой помогаю ему надеть. Он поворачивается ко мне спиной в горестном танце, вызывающем у меня отвращение, продевает правую руку в правый рукав. Левую руку у него уже не получается поднять. Он падает, обрушиваясь мне на руки, – руки, готовые его принять. Его взгляд полон изумления и бессилия.

Он задыхается, как если бы ему в горло заползла мышь. Его глаза широко открываются и закатываются, изо рта идет пена. Я руками сжимаю ему челюсти, принуждая его проглотить свою рвоту. Ни единой капельки ты здесь не уронишь, сударь мой Гавриэль. Я делаю это от любви. Только от любви.

Я волоку его на ковер. Он хрипит. Сердце его еще бьется. Поутру я сказала, что готова сдаться без всяких условий. Солгала. Было условие. Условие было таково: я сдамся, если будет кому сдаваться. Однако покоритель намеревался извратить божественный план, по которому нас вернули сюда вместе. Покоритель намеревался уехать со своей женой. Покоритель вовсе не намеревался принудить меня к сдаче.

Кузнец Амрам Хаддад страдает всякими хворобами, тяжелыми головокружениями, болью в костях, обильной мокротой. От всего этого он держит в доме порошки и отвары. Если взять с ноготок, то облегчение обеспечено, однако если набрать много порошков и насыпать их в медный чайник с доброй толикой мяты и обильно подсластить сахаром, а потом наливать чай в старый стеклянный стакан, утративший былую прозрачность, темной ночью при свете свечей и подать мужчине, спешащему к жене…

Джимуль. У тебя больше не разболится зуб, хайати[109].

Говорят, лучше один раз увидеть, чем тысячу раз услышать. Но порой одно слово стоит тысячи картинок. И как только взойдет солнце, слово это прозвучит неоднократно: “отравлен”.

“Отравлен”, – скажет врач-мусульманин, обследовав труп Гавриэля. “Отравлен?” – дрожа, прошепчет Султана. “Отравлен”, – испуганно вымолвят три его дочери и сын. “Отравлен”, – примутся судачить соседи. Вся мелла станет снова и снова повторять это слово, как молитву: “отравлен”, “отравлен”, “отравлен”, и все ощутят его горечь. Прозвучит оно и за пределами меллы, из уст консула, и финикового короля, и губернатора, а может, и из уст самого Султана.

Я перескакиваю через полный ночной горшок и зажигаю еще одну свечу, за душу Гавриэля.

Джимуль. В следующем воплощении я все тебе прощу, Гавриэль, клянусь. Но как Джимуль, мне это не по силам. Слишком глубока обида.

Над моим стаканом с чаем все еще поднимается пар, но я не делаю из него ни глотка. Самоубийство я оставляю девушкам из Вероны, хотя та, кого я знала, конечно же, не покончила с собой из-за моей смерти. Кто знает? Все это принадлежит дню прошедшему, я же – мои мысли устремлены в день грядущий.

Говорят, волосы продолжают расти и после смерти, – несмотря на это, я решаю довершить начатое. Беру тяжелые ножницы, усаживаюсь, скрестив ноги, кладу голову любимого моего себе на колени и, пока обрезаю его волосы, разговариваю шепотом с Судией праведным.

Джимуль. Да, Властелин мира, Ты не ошибаешься. Ты все отлично видишь. Но теперь я устанавливаю все, я, маленькая Джимуль. Есть ведь свобода выбора, нет? Так-то, я сделала выбор!

С юных лет Ты попирал мою душу и втаптывал в грязь мое тело, пренебрегал мною, выставлял меня на позор, избивал и насиловал, продавал меня первому встречному, а я на все была согласна, ибо верила, что такова воля Твоя.

И тогда, когда я пала ниже некуда, на самое дно рва преисподнего, Ты послал мне луч света. Я не просила, я уже ничего у Тебя не просила, Ты сам послал. Ты, а не серафим. На Тебе столько всего висит, может, Ты и не помнишь уже, как затащил толмача с клиентом-британцем в мою грязную каморку в Касабланке. Тебе напомнить, что на мне было надето, то бишь чего на мне не было надето, быть может, это освежит Твою память?

В великой Твоей милости Ты привел на мой порог мою душу-близнеца, дабы она разделила со мной бремя наказания. Да я всю жизнь, больше чем жизнь, ждала, когда смогу воссоединиться с ним, освятить наш союз пред лицом Твоим, родить от него дитя, которое бы прославляло имя Твое, а Ты, Ты что делаешь? Отбираешь его у меня? Вот так? Погрязшим в лживых россказнях? Сажаешь его на корабль, идущий в Британию, – без меня? Только с его женой и детьми? Завтра?