Родион Морозов – Завтра не наступит никогда (страница 2)

Джордж всё ещё сидел на полу, уставившись на свои руки, когда в дверь постучали – три коротких, весёлых удара, как всегда стучала миссис Эмма Уилсон из дома напротив. Сердце у него подпрыгнуло и забилось где-то в горле.

– Джорджи-и-и! – донеслось из-за двери сладким, приторным голосом. – Ты дома, милый? Я с сюрпризиком!

Он резко втянул воздух.

Маска. Нужно надеть маску.

Пальцы дрожали, когда он схватил её с пола. Плюшевая морда хаски смотрела на него пустыми разбитыми глазами – один окуляр треснул крест-накрест, другой просто вывалился, оставив чёрную дыру. Он лихорадочно натянул её на голову, прижал к лицу.

Треск стекла под плюшем был едва слышен, но Джорджу показалось, что он гремит, как выстрел.

– Сейчас-сейчас! – крикнул он, стараясь, чтобы голос звучал по-старому: высоко, радостно, беззаботно. – Минутку, миссис Уилсон!

Он вскочил, споткнулся о стремянку, чуть не упал снова, но удержался. Быстро подхватил картину – ту самую, чёрную, страшную – и сунул её за спинку дивана, лицом к стене. Потом подошёл к двери, сделал глубокий вдох и открыл.

Миссис Уилсон стояла на пороге в своей маске кролика с розовыми ушками и огромными ресницами. В руках – аккуратный свёрток в клетчатой салфетке. От неё пахло корицей и сахарной пудрой. Под маской её глаза сияли голубыми огоньками – фильтр работал идеально.

– Вот ты где, соня! – прощебетала она и протянула свёрток. – Яблочный пирог, свеженький, только из духовки. С корицей, как ты любишь.

Джордж взял пирог. Руки всё ещё дрожали, но маска скрывала это – или, точнее, превращала дрожь в милую суету.

– Ой, миссис Уилсон… спасибо… – выдавил он, стараясь улыбнуться так широко, чтобы это почувствовалось даже через плюш. – Вы такая добрая…

Она наклонила голову, ушки качнулись.

– А ты чего такой нервный, Джорджи? – спросила она с лёгкой ноткой заботы. – Глазки у тебя сегодня… блестят как-то по-другому. Всё хорошо?

Он сглотнул.

– Всё-всё отлично! – ответил он слишком быстро. – Просто… всю ночь работал над картинами. Вдохновение, знаете ли… оно такое… непредсказуемое. Не спал почти. Ха-ха!

Он издал короткий смешок – тот самый, который раньше звучал естественно, а теперь казался ему чужим, даже при том что вышел из его собственного рта. Эмма хихикнула в ответ – её смех был как звон колокольчиков.

– Ох, вы, художники… – сказала она и махнула лапкой. – А мой-то до сих пор дрыхнет на веранде. Представляешь? Лежит себе, раскинулся, и хоть бы хны. Спит и спит, лежебока этакий!

Она снова засмеялась – легко, беззаботно. Джордж почувствовал, как внутри всё сжимается. Он знал. Точнее задумывался. Задумывался, что мистер Томас не спит. Он видел его вчера – или позавчера? – через окно: мистер Томас сидел в кресле-качалке на веранде, голова запрокинута, рот открыт. Глаза пустые. На груди – тёмное пятно на рубашке, которое под маской выглядело как разлитый чай.

Но сейчас, под маской кролика, миссис Уилсон видела только спящего мужа. Милого, ленивого, любимого спящего мужа.

Джордж открыл рот, чтобы сказать что-то – хоть слово, хоть намёк. Но слова застряли.

– Да… – выдавил он вместо этого. – Хороший он у вас… отдыхает.

Эмма просияла.

– Правда ведь? – Она хлопнула в ладоши. – Так вот, приходи сегодня вечером к нам на день рождения Мэри Боссобел! Будет торт с кремовыми розочками, музыка, все наши! В семь, не опаздывай, ладно?

– Конечно… – кивнул Джордж. – Обязательно приду. Спасибо за пирог.

Она помахала ему рукой и убежала по дорожке, напевая ту же вечную мелодию. Дверь закрылась. Джордж остался стоять в коридоре, прижимая к груди тёплый свёрток. Пирог пах корицей. Настоящей корицей. Но под этой маской запах вдруг стал казаться неправильным – слишком сладким, слишком приторным, как запах гниющих фруктов. Он медленно опустился на пол, прислонившись спиной к двери.

Пять лет. Пять лет он ел такие пироги, улыбался таким соседям, рисовал такие картины. И только теперь понял, что всё это время спал. Не так, как мистер Томас на веранде. Гораздо хуже. Он спал с открытыми глазами. И теперь проснулся.

Глава 3.

Джордж вышел из дома, аккуратно прикрыв дверь за собой. Пирог Эммы он оставил на кухонном столе – есть не хотелось. Совсем.

Воздух на улице был тёплым, как всегда в Джой-Сити. Лёгкий ветерок шевелил искусственные листья на деревьях, и где-то вдалеке играла та же вечная мелодия – без слов, без конца. Он пошёл по дорожке, стараясь ступать тихо, хотя никто вокруг не обращал внимания: все были слишком заняты своим счастьем.

Маска хаски сидела на нём криво – один окуляр болтался на тонкой нитке, второй то и дело мигнул и гас, как старая лампочка. Каждый раз, когда фильтр выключался, мир на мгновение становился резким, серым, настоящим. А потом снова розовым.

Он дошёл до дома Уилсонов за две минуты. Веранда была как на открытке: белые перила, качалка, цветочные горшки с яркими петуниями. Эмма уже ушла готовить торт для Мэри, а Томас…Томас сидел в кресле на веранде, как всегда.

Джордж остановился у ступенек.

– Привет, Том, – сказал он тихо, почти шёпотом. – Эмма просила передать, что ты… спишь.

Мистер Уилсон не ответил. Конечно, он не ответил.

Качалка слегка поскрипывала от ветра – или от того, что внутри неё что-то медленно оседало. Джордж поднялся на веранду. Окуляры мигнули – и мир снова стал розовым.

Томас сидел, откинувшись назад, руки расслабленно лежали на подлокотниках. Грудь мерно поднималась и опускалась. Изо рта вырывался лёгкий храп – уютный, сонный, почти милый. На лице играла улыбка. Он выглядел так, будто только что досмотрел хороший сон и вот-вот проснётся, потянется и скажет: «Джорджи, старина, давай по чаю?»

Джордж улыбнулся в ответ – рефлекторно, привычно.

– Спи спокойно, дружище, – прошептал он.

Окуляры мигнули снова. И мир исчез. Томас больше не спал. Он сидел в той же позе, но теперь Джордж видел всё.

Кожа была серо-зелёной, восковой, натянутой на скулы. Глаза открыты, но зрачки расширены и мутные, как грязные стёкла. Рот приоткрыт – из уголка тянулась тонкая чёрная нитка, которая когда-то была слюной, а теперь засохла и потрескалась. На рубашке – большое тёмно-коричневое пятно, расплывшееся от груди до живота. Пальцы на подлокотниках скрючились, ногти почернели. От него пахло – сладковато-гнило, как забытый в шкафу фрукт.

Качалка поскрипывала не от ветра, а от того, что тело медленно сползало вперёд, а потом возвращалось назад по инерции. Джордж почувствовал, как ноги подкашиваются от шока и отвращения. Он схватился за перила, чтобы не упасть.

– Том… – выдохнул он.

Окуляры мигнули обратно.

И снова – спящий Томас. Храп. Улыбка. Розовый свет. Джордж смотрел на него несколько секунд, не дыша.

Потом окуляры снова погасли. Труп. Пятно. Запах. Миг – спящий. Миг – мёртвый.

Джордж отвернулся и прижался лбом к перилам. Дерево было холодным. Настоящим. Он слышал, как где-то внутри маски тихо потрескивает сломанный сенсор – крошечный, почти неслышный звук, как тиканье часов, которые вот-вот остановятся.

– Он мёртв, – прошептал Джордж. – Он давно мёртв. А она… она думает, что он спит.

Слёзы навернулись на глаза – горячие, настоящие. Маска их не превращала в конфетти. Они просто текли по щекам, под плюш, и капали на пол веранды.

Он не знал, сколько просидел так. Может, минуту. Может, час. Потом встал. Окуляры в маске мигнули и снова погасли. Джордж медленно снял её. Впервые за пять лет. Воздух ударил в лицо – холодный, металлический, с привкусом ржавчины и гнили. Он посмотрел на свои руки – снова. Потом на Томаса. Труп сидел и смотрел в никуда.

Джордж тихо сказал:

– Прости, что не пришёл раньше.

И пошёл прочь, натянув плюш на голову. Не оглядываясь. Потому что если оглянуться – окуляры могут снова включиться. А он больше не хотел спать.

Глава 4.

Джордж шёл по главной аллее Джой-Сити, стараясь держаться в тени под искусственными деревьями. Лицо казалось голым, ветер холодил глаза, задувая в разбитые окуляры, а каждый шаг отдавался в груди, как удар молотка. Он не знал, куда идёт – просто подальше от веранды Уилсонов, подальше от того, что больше не мог притворяться невидимым.

Улица была полной детей. Они бегали, смеялись, прыгали через скакалки, которые никто не крутил. Все в масках: зайчики, лисички, медвежата, котята, щенки. Все выглядели одинаково счастливыми. И среди них – Тимми Барнаклс.

Джордж узнал его сразу. Тот самый мальчишка, который пять лет назад каждый день приходил к нему в мастерскую просить нарисовать «самого большого дракона в мире». Тогда Тимми был тринадцатилетним, худым, с веснушками и вечно растрёпанными волосами под маской енота.

Сейчас перед Джорджем стоял почти взрослый парень – высокий, широкоплечий, с лёгкой щетиной на подбородке, с голосом, который уже ломался и становился басовитым. Но движения… движения остались детскими. Он прыгал по лужам, которые на самом деле были просто трещинами в асфальте, и громко скандировал:

– Раз, два, три, четыре, пять – вышел зайчик погулять! Вдруг охотник выбегает – прямо в зайчика стреляет! Пиф-паф! Ой-ой-ой! Умирает мой зайчик мой…

Тимми резко остановился, заметив Джорджа, и расплылся в улыбке – широкой, искренней, детской.

– Дядя Джордж! – закричал он и подбежал, чуть не споткнувшись о собственные длинные ноги. – Ты пришёл играть? У меня новая считалка! Слушай!