Родион Морозов – Завтра не наступит никогда (страница 1)
Родион Морозов
Завтра не наступит никогда
«Завтра не наступит никогда»
Дорогой незнакомец,
Ты держишь в руках эту книгу – или, может быть, просто смотришь на эти строки на экране. Неважно. Ты здесь. А, значит, ты уже вошёл в мой мир. Или в то, что от него осталось.
Меня зовут Джордж МакАрттест.
Раньше я жил в Бакстоне – маленьком городке в Эриксонии, где улицы пахли мокрым асфальтом после дождя, а по утрам из пекарни тянуло корицей и свежим хлебом. Эриксония – это не твоя Земля, хотя очень на неё похожа. У нас тоже были небоскрёбы, машины, телефоны, кофе по утрам в бумажных стаканчиках и люди, которые спешили на работу, не глядя друг другу в глаза. Только небо здесь было чуть голубее, а леса – ближе к городам. И метеориты… они пришли сюда тоже.
Мама всегда говорила:
«Джордж, рисуй то, что видишь, а не то, что хотят увидеть другие».
Папа добавлял:
«Главное – не теряй себя, сынок. Даже, если весь мир потеряет».
Они умерли в 2028-м. Обычная авария. Ничего героического: дорога, дождь и грузовик, который не успел затормозить. Я остался один в нашем доме на углу Мэпл-стрит. Том самом, где мама выращивала георгины. Том самом, где отец отдыхал в кресле под треск радио.
Мне было двадцать три. Я думал, что это и есть конец света. Но я ошибался.
Не успел уйти траур – пришёл Тринити.
Три метеора.
Три удара.
Три конца света, которые решили, что одного недостаточно.
Я помню, как бежал к убежищу. Бежал без плана, просто потому, что останавливаться было нельзя. Крики, сирены, люди, которые падали и не вставали. Я помню запах гари и мокрой земли. Помню, как мама в детстве говорила: «Если будет страшно – беги к свету». А свет был только в люке убежища под номером 48.
Я нырнул туда.
Дверь закрылась за спиной с тяжёлым лязгом.
А потом…потом началась жизнь в маске. Джой-Сити. Город под бетонным куполом.
Маска. Она милая. Хаски с голубыми глазами и вечной улыбкой.
Люди говорят мне каждое утро:
«Доброе утро, Джордж! Сегодня прекрасный день!»
И я улыбаюсь в ответ. Потому что так надо. Потому, что здесь все улыбаются.
Прошло пять лет. Или десять. Или сто. Я уже не уверен. Даты стёрлись. Лица стёрлись. Даже голос мамы… он теперь звучит как эхо в пустом доме. Но знаешь что? Это не важно. Здесь счастливо. Здесь не нужно бояться.
Не нужно плакать. Не нужно вспоминать. Не нужно ничего, кроме улыбки.
Так что, если ты пришёл сюда за правдой – уходи. Здесь её нет. Здесь только розовый свет и запах ванили. И я… я счастлив.
Разве нет?
С любовью и улыбкой,
Джордж МакАрттест,
Житель Джой-Сити (и, кажется, уже давно не тот, кем был).
Обыкновенный день в Джой-Сити пахнул ванилью и свежескошенной травой, хотя травы здесь не было уже пять лет.
Джордж напевал себе под нос какую-то мелодию, которую все в городе напевали, – лёгкую, как мыльные пузыри, без начала и без конца. Маска хаски сидела на нём идеально: мягкие серо-белые уши слегка покачивались, когда он наклонял голову, а большие голубые глаза-окуляры отражали мир в самом выгодном ракурсе.
Он только что закончил картину.
На холсте сияли горы Эриксонии – те самые, которые он помнил из детства в Бакстоне. Розовато-оранжевый закат лизал снежные вершины, внизу вилась дорога с крошечными яркими машинками, а из трубы старой пекарни поднимался дымок в форме сердечка. Джордж был доволен. Очень доволен. Он даже похлопал себя по плечу рукой.
– Ну вот, Джорджи, – сказал он сам себе весёлым, чуть писклявым голосом, который маска делала ещё милее. – Получилось просто восхитительно. Мама была бы в восторге.
Он взял картину за раму и пошёл в гостиную. Там уже висело несколько его работ: котёнок на качелях, радуга над пикником, улыбающийся подсолнух размером с человека. Все они были такими же яркими, такими же безупречными.
Джордж приставил стремянку к стене – ту самую, жёлтую, с наклейками в виде улыбающихся звёздочек. Поставил ногу на первую ступеньку, потом на вторую. Картина покачивалась в его руках, как ребёнок на карусели.
– Осторожненько… осторожненько… – приговаривал он, поднимаясь выше.
На пятой ступеньке стремянка издала короткий, жалобный треск.
Джордж замер.
– Ой, – сказал он и нервно хихикнул. – Кажется, кто-то сегодня слишком много съел печенек.
Он сделал ещё полшага вверх. И стремянка сложилась, как карточный домик. Мир перевернулся на пару секунд.
Джордж полетел вниз, нелепо размахивая руками, картина выскользнула из пальцев и шлёпнулась рядом. Он приземлился на живот – удар был сильным, но не болезненным. По крайней мере, так показалось сначала.
Он лежал на полу и смотрел в пол. Пол был розовым. Как всегда.
А потом он засмеялся.
– Ха-ха-ха! – вырвалось у него высоким, счастливым смехом. – Ну и неуклюжий же я сегодня! Просто клоун какой-то!
Он привстал, потирая затылок.
И тут окуляры маски хаски треснули. Сначала – маленький паутинный узор на правом глазу. Потом – хруст, как будто наступили на сахарное стекло. Свет изменился. Не постепенно, а мгновенно. Розовый фильтр исчез.
Потолок стал серым. Потрескавшимся. С пятнами плесени в углу, которые раньше казались облачками.
Джордж медленно повернул голову к картине. Она лежала рядом, лицом вверх.
Горы были чёрными. Закат – грязно-серым мазком. Дорога – просто кривыми линиями, будто кто-то в ярости черкал ручкой по холсту, намереваясь пробить его стержнем насквозь. Дымок из трубы пекарни превратился в комок колючей проволоки. А сердечко… сердечко было просто пятном, похожим на раздавленное насекомое.
Джордж смотрел на холст несколько секунд. Потом очень тихо спросил:
– Это… я нарисовал?
Голос вышел не писклявым. Обычным. Хрипловатым. Мужским. Тридцатилетним. Он посмотрел на свои собственные руки. Они лежали на коленях – худые, с выступающими венами, с облупившейся кожей на костяшках, с маленькими старыми шрамами, которых он не помнил. Ногти побледнели. На запястье виднелось небольшое синеватое пятно – синяк, который он только что заработал, потерпев крушение со стремянки.
Джордж медленно поднял ладони к лицу.
– Мне… тридцать, – прошептал он, словно проверяя, правда ли это.
Пять лет. Пять лет он рисовал, пел, смеялся, обнимал соседей, говорил «какой прекрасный день!» каждое утро. Пять лет он не замечал, что его руки стареют. Пять лет он не замечал, что город пахнет не ванилью, а ржавчиной и чем-то сладковато-гнилым.
Он потянулся к маске – привычным движением, чтобы поправить ушко хаски. Снял её и уставился на паутинный узор на окуляре. Взгляд пустой, как когда он стоял у могилы на похоронах мамы и папы.
Он не стал её надевать. Пока не стал. Он просто сидел на полу, среди обломков стремянки и разбитых иллюзий, и смотрел на свою картину – настоящую, чёрную, страшную. И впервые за пять лет в нём шевельнулось что-то, похожее на боль.
Но это была не та боль, которую маска превращала в смех. Это была настоящая боль. Тихая. Человеческая.