Робин Слоун – Круглосуточный книжный мистера Пенумбры (страница 28)
Декл поднимается, расправляет мантию, напруживается и сильно толкает стеллаж позади стойки. Полки поворачиваются плавно и бесшумно — будто невесомые, парящие в пространстве — и за раздвинувшимися створками открывается сумрачный тамбур и широкая лестница, винтом спускающаяся во мрак. Декл вытягивает руку, приглашая.
— Festina lente, — буднично произносит он.
Нил шумно тянет носом, и я точно знаю, что это значит. Это значит: «я всю жизнь ждал случая пройти сквозь секретный ход, замаскированный под книжные полки». Пенумбра подымается со стула, мы следуем за ним по пятам.
— Сэр, — говорит Пенумбре Декл, отступая в сторону от развернутых полок, — если вы позже будете свободны, я бы с радостью угостил вас кофе. Есть о чем поболтать.
— Так и сделаем, — с улыбкой отвечает Пенумбра.
Проходя, он хлопает Декла по плечу.
— Спасибо, Эдгар.
Пенумбра ведет нас вниз по лестнице. Он спускается осторожно, держась за перила — широкую полосу дерева на массивных металлических штангах. Нил держится рядом готовый подхватить, если Пенумбра оступится. Лестница широкая, сложенная из бледного камня; она свивается в крутую спираль, ведущую нас вглубь земли, едва освещенная дуговыми лампами на изредка попадающихся встроенных в стену факелодержателях.
Спускаемся шаг за шагом, и до меня доносятся какие-то звуки. Низкое мурчание; потом рокот; перекликающиеся голоса. Лестница заканчивается, и перед нами открывается квадрат света. Мы проходим внутрь. Кэт ахает, и ее дыхание вырывается наружу маленьким облачком.
Тут не библиотека. Тут пещера Бэтмена.
Перед нами распахивается Читальный Зал, длинное и низкое помещение. Потолок составлен из тяжелых балок, скрещенных между собой. Между ними проступает пятнистый грубый камень, сплошь косые швы и зубчатые трещины, а благодаря каким-то замешанным внутрь кристаллам все это искрится и переливается. Балки тянутся на всю длину комнаты, рисуя четкую перспективу, будто декартова сетка. На пересечениях балок подвешены яркие лампы, разгоняющие мрак внизу.
Пол тоже из каменной породы, но отполированной до стеклянной гладкости. По всему залу ровными рядами расставлены квадратные деревянные столы, два ряда идут бок о бок. Столы простые, но прочные, и на каждом лежит по громадной книге. Все книги черного цвета, и все они прикованы к столам цепями, тоже черными.
У столов сидят и стоят мужчины и женщины в черных балахонах, как у Декла, разговаривают, бормочут, спорят. Человек, наверное, с десяток, и от этого кажется, будто ты в зале какой-то игрушечной биржи. Звуки сливаются и перекрывают друг друга: свистящий шепот, шарканье подошв. Скрип пера по бумаге, повизгивание мелка. Кашель и хлюпанье носом. Больше всего похоже на школьный класс, только все ученики взрослые, и я близко не догадываюсь, какой предмет тут проходят.
По стенам зала тянутся книжные полки. Они сработаны из того же дерева, что балки и столы, и забиты книгами. Обложки тех книг, в отличие от прикованных к столам, разноцветные: красные, синие, золотые; тканевые и кожаные; растрепанные и опрятные.
Это защита от клаустрофобии: без книг это место было бы похоже на пещеру, но книжные ряды добавляют цвет и фактуру, и от этого становится уютнее и спокойнее.
Нил одобрительно урчит.
— Что здесь такое? — спрашивает Кэт, зябко потирая руки.
Цвета, может быть, тут теплые, но воздух ледяной.
— Идите за мной, — говорит Пенумбра.
Он шагает через зал, петляя между кучками черных мантий, окружающих столы. Долетают обрывки разговоров. «Брито — вот в ком трудность, — говорит высокий мужик со светлой бородой, тыча пальцем в толстый черный том на столе. — Он настаивает чтобы все действия были обратимыми, а на деле-то…»
Его голос отлетает, зато наплывает другой: «…слишком зациклены на странице как объекте анализа. Подойдем к этой книге с другой стороны — это вереница символов, так? У нее не два измерения, а одно. Следовательно…» Это тот утренний соволицый прохожий, с кустистыми бровями. Он все так же сутулится и по-прежнему в папахе; в сочетании с мантией получается стопроцентный образ чародея. Он отрывистыми движениями чертит мелом на небольшой грифельной доске.
Пенумбра попадает ногой в цепную петлю; цепь громко бренчит, когда он ее стряхивает. Пенумбра морщится и бросает на ходу:
— Нелепость.
Мы молча шагаем за ним следом: небольшая процессия черных овец. Стеллажей нет только в нескольких местах: напротив двух выходов на длинных сторонах зала и в конце комнаты, где книги, расступаясь, окружают гладкую каменную стену и деревянную кафедру под яркой лампой. Высокую и устрашающую. Не иначе, тут они совершают ритуальные жертвоприношения.
Несколько балахонов, мимо которых мы проходим, поднимают глаза и, осекшись на полуслове, смотрят на нас большими глазами. «Пенумбра!» — восклицают они, улыбаясь и протягивая ладони. Пенумбра кивает, улыбается и жмет руки. Он ведет нас к незанятому столу невдалеке от кафедры, в мягком полумраке между двумя лампами.
— Вы оказались в особенном месте, — говорит он, опускаясь в кресло.
Мы тоже садимся, распутывая складки своих черных обнов. Пенумбра говорит негромко, сквозь рокот читальни его едва слышно:
— Рассказывать о нем или сообщать кому-нибудь его расположение запрещено.
Мы разом киваем. Нил шепчет:
— Потрясуха.
— Нет, не в комнате дело, — поясняет Пенумбра. — Она, старинная, конечно. Но все подземелья одинаковы: низкий потолок, подвал, сухо, прохладно.
Он замолкает.
— По-настоящему замечательно то, что здесь хранится.
Мы в этом подвале с книжными стеллажами всего три минуты, а я уже забыл о существовании остального мира. Готов спорить, строили это сооружение, чтобы прятаться от ядерной войны. За какой-нибудь дверью обязательно должен быть склад консервированной фасоли.
— Здесь два сокровища, — продолжает Пенумбра. — Во-первых, большое книжное собрание, и во-вторых, один-единственный том.
Он опускает костлявую ладонь на прикованную к нашему столу черную инкунабулу, не отличимую от всех остальных. На обложке тонкими серебряными буквами выведено: MANVTIVS.
— Вот этот том, — говорит Пенумбра. — Это codex vitae Альда Мануция. Нигде, кроме этой библиотеки, его нет.
Погодите-ка.
— Даже в вашем магазине?
Пенумбра качает головой.
— Новички эту книгу не читают. Только действительные члены братства — переплетенные и непереплетенные. Таких немного, и Мануция мы читаем только здесь.
Вот это-то мы и видим вокруг: все эти усердные штудии. Впрочем, я замечаю, что многие из черных балахонов поглядывают в нашу сторону. Может, не такие уж усердные.
Пенумбра, обернувшись на стуле, обводит рукой уставленные книгами стены.
— А это другое сокровище. Следуя по стопам Основателя, каждый член братства составляет собственный codex vitae, или книгу жизни. Это миссия непереплетенных. К примеру, Федоров, уже знакомый тебе… — Он кивает на меня, — …один из них. Когда закончит, он соберет все, чему научился, все свои знания — в такую вот книгу.
Я вспоминаю Федорова и его снежную бороду. Да, пожалуй, он кое-чему научился.
— При помощи журнала, — поясняет Пенумбра, — мы убеждаемся, что Федоров честно добыл свои знания.
Пенумбра поводит бровью.
— Надо точно знать, что он понимает, чего добился.
Ага. А вдруг он просто скормил пачечку книг сканеру.
— Когда его codex vitae одобрю я и примет Первый читатель, Федоров станет одним из переплетенных. И тут он наконец совершит последнее жертвоприношение.
Ага: темный ритуал на Алтаре Подлинного Зла. Я так и знал. Мне нравится Федоров.
— Его книгу зашифруют, напечатают и поставят на полку, — буднично говорит Пенумбра. — До его смерти читать ее не будут.
— Вот отстой, — шепчет Нил.
Я прищуриваюсь на него, однако Пенумбра с улыбкой поднимает открытую ладонь.
— Мы приносим эту жертву от глубокой веры, — продолжает он. — Я это совершенно серьезно. Когда мы расшифруем codex vitae Мануция, каждый член нашего братства, который двинулся по его стопам — то есть создал собственную книгу жизни и надежно ее сохранил, — вновь оживет.
Я изо всех сил сдерживаю ехидную усмешку, что так и рвется расплыться по моему лицу.
— Как это? — спрашивает Нил. — Вроде зомби?
У него выходит слишком громко, и на нас оборачивается несколько балахонов.
Пенумбра качает головой.
— Природа бессмертия загадочна, — продолжает он таким тихим голосом, что нам приходится склоняться к нему. — Но все, что я знаю о чтении и писательстве, подсказывает мне: бессмертие существует. Я его чувствую в этих полках, да и в других.
В телегу про бессмертие я не верю, но чувство, о котором говорит Пенумбра, мне знакомо. Бродя между библиотечными стеллажами, ведя пальцами по корешкам книг — трудно не почуять присутствие спящих духов. Это лишь ощущение, а не факт, но не забывайте (я повторяю): люди верят в странности похлеще этого.
— Но почему вы не можете расшифровать книгу Мануция? — спрашивает Кэт. Да, это ее епархия. — Куда подевался ключ?
— А, — говорит Пенумбра. — В самом деле, куда?
Он умолкает, переводит дух. И дальше:
— Герритзун был в своем роде не менее замечателен, чем Мануций. Он решил не передавать ключ наследникам. Пять сотен лет… мы обсуждаем его решение.