Робин Слоун – Круглосуточный книжный мистера Пенумбры (страница 18)

— Вот пациент.

Джед подносит его у свету прожектора.

— Прекрасная книга, — говорит он.

Ощупывает длинными пальцами тиснение на обложке.

— А что это?

— Просто личный дневник.

Помолчав, добавляю:

— Очень личный.

Джед осторожно раскрывает журнал и закрепляет переднюю и заднюю обложки в металлической раме, согнутой под прямым углом. Здесь не ломают корешков. Потом он кладет раму на стол и закрепляет четырьмя замочками. Наконец для проверки встряхивает конструкцию: пассажир надежно закреплен в кресле. Мой журнал пристегнут, будто летчик-истребитель или манекен для краш-теста.

Джед отводит нас от сканера.

— За черту не заступайте, — говорит он, указывая на желтую линию, проведенную по полу. — Стрелы острые.

Его длинные пальцы щелкают по клавишам позади сплошной стены плоских мониторов. Раздается низкий, отдающийся в кишках гул, потом звонко дребезжит предупреждающий сигнал, а потом книжный сканер бросается на добычу. Прожектор пульсирует, превращая все, происходящее в комнате, в замедленное кино. Снимок за снимком, паучьи манипуляторы сканнера тянутся, хватают углы страницы, перелистывают ее. Зрелище завораживает. Я никогда не видел механизма одновременно такого быстрого и деликатного. Манипуляторы гладят страницы, ласкают их, расправляют. Эта штука любит книги.

При каждой вспышке света две громадные камеры, установленные над столом, чуть поворачиваются и синхронно фотографируют разворот. Я подкрадываюсь поближе к Джеду, и мне видно стопки страниц журнала, растущие на мониторах. Две камеры — как два глаза, и потому снимки трехмерные, и я наблюдаю, как Джедов компьютер легко вынимает слова из тускло-серых страниц. Похоже на экзорцизм.

Я отступаю обратно к Кэт. Ее носки на желтой линии, и она наклоняется вперед, к сканеру. Я боюсь, как бы ей не прилетело в глаз.

— Обалдеть, — шепчет она.

Есть от чего. Меня на секунду пронизывает жалость к моей книжке: все ее секреты за несколько минут высосет этот вихрь света и металла. Когда-то книги были довольно сложной технологией. Но не теперь.

Загадка основателя

Вечер того же дня, около восьми, и мы с Кэт в ее космической спаленке, за ее космическим пультом-столом. Она сидит у меня на коленях, склонившись к своему макбуку. Объясняет оптическое распознавание символов, процесс, когда компьютер превращает завитки чернил и графитные черточки в буквы и цифры, которые может понять, например, K и Э, и T.

— Непростая задачка, — говорит Кэт. — Книга большая.

К тому же у моих предшественников почерк был почти такой же ужасный, как у меня. Но Кэт что-то придумала.

— Моей машине понадобится целая ночь, чтобы распознать все эти страницы, — говорит она. — Но нам же невтерпеж, правда?

На скорости в десять варп[11] она вбивает какие-то длинные команды, которых я не понимаю. Да уж, нам, конечно, невтерпеж.

— Так что скормим наш файл сотням машин одновременно. Мы запустим Хадуп[12].

— Хадуп.

— Все им пользуются: Гугл, Фейсбук, НАСА. Это программа — она разбивает большую работу на кучу мелких крупиц и раздает их одновременно куче разных компьютеров.

Хадуп! Мне нравится это слово. Кэт Потенте, у нас с тобой будет сын, и мы назовем его Хадупом, и он станет великим воином, королем!

Кэт наклоняется к столу, упирается в столешницу ладонями.

— Люблю это дело.

Ее взгляд не отрывается от экрана, где расцветает диаграмма: скелет цветочка с мерцающей сердцевиной и десятками, нет, сотнями лепестков. Он растет на глазах, превращаясь из ромашки в одуванчик, а потом в гигантский подсолнух.

— Тысяча компьютеров прямо сейчас делает то, что нам нужно. Мой разум не только тут, — говорит Кэт, постукивая себя по лбу. — Он там. Потрясающее ощущение.

Она усаживается поудобнее. Внезапно я отчетливо ощущаю запах: ее волосы, еще пахнущие шампунем, прямо у моего лица. Ее мочки ушей, розовые и круглые. Ее крепкая благодаря гугловскому скалодрому спина. Я веду большими пальцами по ее лопаткам, натыкаясь на лямки лифчика. Она опять ерзает, откидывается. Я задираю на ней футболку, и смявшиеся буквы отражаются в экране ноута: Шмяк!

Чуть позже ее ноут глухо булькает. Кэт выскальзывает из моих рук, соскакивает с кровати и карабкается на стул. Балансируя на носках и сгорбившись перед экраном, она похожа на горгулью. Прекрасную горгулью в виде голой девчонки.

— Получилось, — объявляет она.

Оборачивается ко мне, раскрасневшаяся, волосы темные, растрепанные. Усмехается. — Получилось!

Глубоко за полночь, и я снова в магазине. Настоящий журнал благополучно водворен на место. Фальшивый — у меня в сумке. Все прошло в точном соответствии с планом. Я бодр, в хорошем настроении, и готов визуализировать. Я загружаю из Большого Ящика сканированные страницы: через «попонет» они пролетают меньше, чем за минуту. Все маленькие истории, кем-либо вписанные в этот дневник, текут в мой ноут, безупречно распознанные.

Теперь, компьютер, пора тебе взяться за работу.

Такого рода штуки никогда не выходят без огрехов с первого раза. Я заливаю в визуализацию текстовый файл, и картинка выходит такая, будто моим прототипом занялся Джексон Поллок. Кляксы данных разбрызганы повсюду, пятна розового, зеленого и желтого, резких, аркадных тонов.

Первым делом я меняю палитру. Пастельные цвета, пожалуйста. Дальше: у меня тут слишком много данных. А нужно увидеть только лишь кто какие книги брал. Распознавание Кэт было настолько продвинутым, что отдельно пометило в тексте имена, названия и время, и моя модель знает, как эти данные встроить, так что я привязываю их к картинке и вижу уже что-то знакомое: рой разноцветных огоньков, прыгающих по стеллажам, каждый цвет — кто-то из клиентов. Только это уже клиенты, приходившие много лет назад.

На первый взгляд, ничего особенного — разноцветная куча мала, ползающая по Дальним полкам. Но вот, по какому-то наитию, я соединяю точки, так что это теперь не рой, а карта созвездий. Каждый клиент оставляет след, пьяный зигзаг по стеллажам. Самая короткая траектория, красная охра, образует небольшой «зет», всего четыре ввода данных. Самая длинная, болотно-зеленая, огибает всю длину стеллажей длинным зазубренным овалом.

В общем, и так ничего особенного. Я даю трехмерному магазину толчок, и он закручивается вокруг заданных осей. Я подымаюсь размять ноги. По другую сторону стойки я беру в руки томик Дэшила Хэммета, никем не тронутый с того самого времени, как я его заметил в свой первый день в магазине. Это грустно. Ну в самом деле: липнут к полкам со всякой шелухой, а «Мальтийский сокол» тем временем зарастает пылью? Грустно до невозможности. Глупо. Пора искать другую работу. В этой богадельне свихнуться недолго.

Вернувшись к стойке, я вижу, что магазин по-прежнему кружится, вихрясь каруселью… но что-то непонятное творится с ним.

На каждом обороте болотная траектория попадает в фокус. Она на миг образует рисунок, и… не может быть. Я шлепаю по трекпаду, останавливаю вращение и прокручиваю обратно. Болотная траектория образует четкий рисунок. И в него вписываются остальные созвездия. Настолько законченных, как болотное, больше нет, но все повторяют изгиб подбородка, скос века. Модель поворачивается ко мне прямо, как если бы я заглядывал от входной двери — почти оттуда, где я сейчас сижу, и комбинация точек оживает. Они изображают лицо. Лицо Пенумбры.

Звякает колокольчик, и Пенумбра входит, сопровождаемый длинным клочком тумана. Я молчу, не понимая, как начать. Передо мной сразу два Пенумбры: один — немо уставившийся на меня проволочный контур на экране ноута, второй — старик на пороге, как раз складывающий губы в улыбку.

— Утро доброе, мальчик мой, — говорит он приветливо. — Произошло за ночь что-нибудь, достойное упоминания?

Какое-то мгновение мне всерьез кажется, что нужно опустить крышку ноута и никогда не заговаривать об этом. Но нет: мне нестерпимо любопытно. Я не могу просто сидеть за стойкой, пока вокруг меня плетется паутина странностей. (Я понимаю, так можно много какие работы описать, но тут у нас, вероятно, особый тип странности, в духе Кроули.)

— Что у вас там? — спрашивает Пенумбра. — Начали работать над сайтом?

Я поворачиваю ноут, показывая ему экран.

— Не совсем.

С полуулыбкой он сдвигает очки на переносицу и склоняется к экрану. У него вытягивается лицо, и он негромко произносит:

— Основатель.

Потом оборачивается ко мне.

— Вы решили загадку.

Он шлепает себя по лбу, и его лицо расплывается в недоуменной улыбке.

— Вы уже разобрались. Гляньте на него. Вот он, на экране!

Гляньте на него? Разве это не… Ой. Пенумбра наклоняется поближе, и до меня доходит, что я допустил распространенную ошибку: для меня все старики на одно лицо. У контурного портрета на экране нос Пенумбры, а вот рот — будто крошечный выгнутый лук. А у Пенумбры прямой и широкий, хорош для усмешек и ухмылок.

— Как вам это удалось? — спрашивает он.

Он так горд, будто я его внук, и мне только что случилось выбить хоум-ран или придумать лекарство от рака.

— Я должен увидеть ваши записи. Вы использовали метод Эйлера? Преобразование Брито? В этом нет ничего стыдного, так устраняются многие неясности на раннем…

— Мистер Пенумбра, — перебиваю я торжествующим голосом, — я отсканировал старый дневник.

Тут я понимаю, что такое заявление подразумевает некоторые объяснения, и потому, запнувшись, признаюсь: