Робин Роу – Этикет темной комнаты (страница 60)
– Она тебе больше не нужна? Ты это хочешь сказать?
– Нет. – Это абсолютно не так. Я даже представить не могу, как мне будет одиноко без нее. – Просто она скучает по своей семье.
– Дэниэл, теперь ее семья – это
– Но ты сказал, когда время пойдет назад, ее здесь не будет.
– Я понимаю, что это сбивает тебя с толку, сын. – Он вздыхает. – Иди-ка лучше спать.
Я тоже вздыхаю и говорю:
– О’кей, – и плетусь в свою комнату, где Пенни по-прежнему сидит с портретом Николая в руках.
Я принимаю душ и надеваю пижаму, а когда выхожу из ванной, Пенни уже нет. Иду в гостиную пожелать ей спокойной ночи, но ее нет и там. Папа раскладывает доску для шашек.
– Давай сыграем парочку партий перед сном, – предлагает он.
Я сажусь напротив него, он передает мне белые шашки.
– Папа?
– Да, сын?
– Ты передумал?
– Ты о чем?
– Ты отпустил ее?
Он фыркает:
– Конечно, нет. Она внизу.
– Что?..
– А разве это твое дело?
– Мое, если в этом виноват я.
Его взгляд стремительно обращается на меня, и я быстро отвожу глаза.
– Она не должна рассказывать тебе о тех людях. Если она сделает это еще раз, скажи мне. Понял?
Вместо того чтобы ответить, я твердым движением припечатываю белую шашку к доске.
– Я понял.
Когда Пенни наконец оказывается наверху, у нее какой-то странный, невидящий взгляд, и я думаю, а не так ли выгляжу и я, когда возвращаюсь из подвала. Нам разрешено играть в моей комнате, но Пенни молчит, и вид у нее отсутствующий, а через какое-то время она засыпает.
Беру с полки книгу, забираюсь в постель и стараюсь переворачивать страницы как можно тише, чтобы не потревожить ее. Я читаю, но все больше смотрю на нее. На то, как открываются и закрываются ее потрескавшиеся губы, словно она разговаривает во сне. На то, как дрожат на фоне щек ее длинные ресницы – словно испуганные бабочки.
Наконец она просыпается и, моргая, смотрит на меня. Глаза у нее красивые, но пустые.
– Пенни… – Беру ее руку и провожу большим пальцем по сухой ладони. – Я буду скучать по тебе.
Ее ресницы опять трепещут, а глаза будто сверкают.
– Скучать по мне?
– Да. Когда ты уйдешь домой.
– Я не уйду домой. Он сказал…
– Я знаю, что он сказал, – шепотом говорю я и бросаю нервный взгляд в коридор. – Это будет наша с тобой тайна… но я собираюсь помочь тебе.
Пятьдесят три
Пенни делает глубокий вдох, а потом складывает ладони вместе перед своим лицом, будто молится.
Прошло уже немало времени с тех пор, как я пообещал помочь ей, и, когда мы остаемся одни, мы обдумываем наш план. Пенни считает, что нужно найти то самое средство, с помощью которого папа вырубил ее; наркотик должен быть где-то в доме, но я не верю, что он вообще существует. Такими вещами занимаются плохие ученые, а не мой папа.
Я сказал Пенни, что отвлеку его, а она тем временем выскользнет из дома, но она утверждает, что так ничего не получится. В этом случае нам понадобятся ключи, и, даже если мы каким-то чудом заполучим их, папа быстро обнаружит, что ее нет в доме.
– Кроме того, – говорит Пенни. – Мы должны бежать вместе.
– Мы что-нибудь придумаем, – обнадеживаю ее я, и она опять глубоко вздыхает.
– Ты когда-нибудь видел у него телефон? – Она задает мне этот вопрос не в первый раз.
– Вроде нет.
– Если бы мы смогли раздобыть нашу обувь, бежать было бы легче.
– Может, тут земля ровная.
– А может, здесь полно камней. Ты уверен, что совершенно не представляешь, где мы находимся?
– Не представляю.
Этот вопрос она тоже уже задавала мне.
Она начинает казаться измученной, и хотя ее глаза не такие пустые, как прежде, но живое, светящееся выражение, какое было на ее лице, когда мы только начали строить планы по ее спасению, исчезло.
– Мы еще раз все обдумаем, – обещаю я ей.
Я действительно хочу помочь Пенни, но мне страшно. Если все пойдет не по плану, то меня будет ждать наказание похуже подвала. Эта мысль вертится на периферии моего сознания, словно я вижу что-то краешком глаза, но когда поворачиваюсь в ту сторону, то ничего не обнаруживаю.
И тут я вздрагиваю, потому что Пенни садится прямо и ее глаза блестят.
– У меня появилась идея.
Пятьдесят четыре
Раздается звонок, Пенни сжимает мою руку. Мы слышим, как папа открывает дверь, и время словно замедляется. Папа кажется взбудораженным и не в духе.
На меня накатывают волны нервного возбуждения и огорчения.
– Привет, папа. – Я вскакиваю со стула, как отрепетировали мы с Пенни.
Он кивает мне, и в тот самый момент, как он освобождает лодыжку Пенни, я валюсь на пол.
– Дэниэл! – Он роняет цепь и бросается ко мне. – Что с тобой?
– Не знаю. – Обхватив голову, словно она у меня болит, говорю ему: – Думаю, у меня просто закружилась голова.
Он просовывает одну руку мне под колени, а другую под плечи, поднимает меня и несет на диван.
– Отдохни немного. – Его глаза полны тревоги, полны любви.
Я лежу и прислушиваюсь к папе и Пенни, готовящим ужин на кухне. Они не разговаривают, но звуки, издаваемые ими, различны. Она двигается спокойно и как бы деликатно, он – грубо, и их мягкие (ее) и тяжелые (его) движения образуют общий звуковой фон – до тех пор, пока они не вносят в гостиную бутерброды и нарезанные дольками фрукты.
Перед едой Пенни молится – и за себя и за меня.
Опускаю взгляд вниз, туда, где под столом лежат кандалы, все еще широко открытые и напоминающие пасть голодного зверя. Лежат они совсем рядом с ногой моего отца.
Комкаю бумажную салфетку и будто случайно роняю ее. Наклоняюсь, чтобы поднять, и верхняя половина моего туловища исчезает под столом. Время идет очень медленно, но и очень быстро, когда я беру в руки цепь и замыкаю ее на папиной лодыжке.