Робин Роу – Этикет темной комнаты (страница 42)

Стараюсь высвободиться из его хватки, и от простого напряжения мышц мне становится очень больно – из-за этой яростной агонии я не могу понять смысл его слов.

Не выпуская моей кисти, он тащит меня из своей комнаты по коридору в мою.

Меня тошнит от запаха дыма, исходящего от одежды и волос, я начинаю сильно потеть. Мысли путаются.

– Я… Мне нужно… какое-нибудь обезболивающее.

Он останавливается.

– Думаешь, я дам тебе обезболивающее? – Он смотрит на меня в яростном недоумении. – Ты сам во всем виноват. Теперь живи с этим.

Я совсем забыл о неминуемых последствиях шока. О тех звуках и содроганиях, которые следуют за долгими, истерическими рыданиями. Я не плакал так с раннего детства.

Когда горела кухня, мне было так страшно, меня охватила такая паника, что все мои сенсоры работали на пределе и мозг не мог осознать происходящее.

Теперь, лежа на кровати лицом вниз, я не ощущаю ничего, кроме боли.

Я больше не плачу, но не могу не дрожать. Хочу подставить ладони под холодную воду, но не могу включить кран, хочу спать, но не могу заснуть из-за боли.

Как люди справляются с подобными вещами? Они, должно быть, сильнее меня.

Смотрю на тени на стене, и постепенно дрожь утихает. Продолжаю смотреть до тех пор, пока мои мысли не останавливаются и мне остаются лишь боль и пустота.

Услышав, как открывается дверь, поворачиваю голову и вижу, что Калеб стоит на пороге с глубоко засунутыми в карманы руками. Он ничего не говорит, а просто долго наблюдает за мной.

– Ты в порядке? – наконец спрашивает он.

Я мотаю головой.

Он вздыхает, подходит к кровати и садится на стул.

– Я не хочу оставлять тебя в таком состоянии, Дэниэл, но ты не должен играть с огнем. Ты мог убить себя. Ты же понимаешь это, да? – Я молчу, и он впадает в отчаяние. – Или не понимаешь?

Он не хочет, чтобы я сердился на него, и я, наверное, мог бы воспользоваться этим, но я слишком устал, чтобы начать строить еще какие-то планы.

– Д-да. – Горло у меня болит. – Понимаю.

Вынырнув из сна, полного кошмаров, моргаю и вижу, что надо мной возвышается Калеб.

– Где ты хочешь сегодня остаться? – спрашивает он.

– Сэр? – Я делаю попытку встать, но, когда ладони касаются матраса, со стоном падаю обратно.

– Здесь или в передней комнате? В любом случае я запру тебя.

– О… – Я считал, что мы с ним, поговорив, наладили отношения, но, как оказалось, ошибался. – Здесь, – отвечаю я. Мне больно. Я не хочу двигаться.

Он, кивнув, начинает надевать на лодыжку цепь.

– Папа… – Глаза щиплет от слез. – Прости меня за занавески.

Я говорю это искренне – занавески сшила его мама.

Выражение лица Калеба меняется, взгляд становится мягче, но он произносит лишь:

– До вечера. – И поворачивается, чтобы уйти.

– Папа?

Он снова смотрит на меня.

– Это надолго? – Я смотрю на цепь.

– До тех пор, пока я не начну доверять тебе.

Не знаю, сколько времени прошло, но Калеб все-таки перестает приковывать меня.

Я замечаю, что дверь в комнату открыта, но мне кажется нереальным пройти по коридору одному и без оков. Сейфовая дверь закрыта, так что у меня нет доступа в разрушенную огнем кухню, но я не сомневаюсь, что добьюсь и этого. Если буду терпелив.

Калеб оставил мне мои любимые кукурузные хлопья «Фрути пебблс», я наливаю в миску молоко. Ладони наконец-то зажили – хотя на них остались ярко-красные шрамы, – так что это дается мне без труда, затем вставляю кассету в видеомагнитофон и падаю на диван.

Слушаю фильм и смотрю в стереоскоп. Когда фильм заканчивается, ставлю другой.

В середине третьего фильма я нахожусь в почти что безмятежном состоянии духа, и мне вдруг приходит в голову, что нужно выработать новый план. С пожаром не сработало, и что теперь? Внезапно у меня перехватывает дыхание – при одной только мысли о том, что я опять могу совершить ошибку. Я больше не испытываю боли, но страх перед ней не оставляет меня.

Боль проходит, но память о ней бесконечна.

Сорок

Сую в рот ложку овсянки. Не самый любимый мой завтрак, но в гостиной холодно – хотя отопление работает на полную мощность, – а горячая еда помогает согреться. Снимаю с лица волосы и убираю за уши. Заметив это, Калеб улыбается и говорит:

– Ты только посмотри. Они начинают виться.

Я здесь уже достаточно долго для того, чтобы волосы начали завиваться. Они падают мне на спину, закрывая воротник.

– Ничего, я постригу тебя.

В голове у меня звучит мамин голос: «В жизни не позволю никому, кроме Вирджинии, прикасаться к волосам Сайе». Словно это ее волосы, а не мои. Калеб возвращается с полотенцем, расческой и ножницами.

Ножницы – острые – оружие.

Он повязывает мне на плечи полотенце, и я закрываю глаза, представляя, что это черная накидка из высококлассного салона Вирджинии. Я почти ощущаю тамошние запахи. Краска для волос, лак, шампунь. Чувствую на волосах расческу, вслушиваюсь в чик-чик.

Моргаю, но здесь нет гигантского зеркала, я не могу следить за тем, как продвигается дело, и снова закрываю глаза. Руки рассеянно тянутся к карманам пижамных штанов, запечатанным воском. Я все время забывал в них мелки, и они размякли в стиральной машине, когда Калеб стирал пижаму.

Он опять расчесывает мне волосы, опять работает ножницами.

– О’кей. Готово. – Калеб надевает сапоги и зимнее пальто и уходит.

Запускаю пальцы в короткие волосы. И гадаю, как это выглядит.

Но, думаю, это не имеет особого значения. На секунду представляю, что кто-то, сидящий за столом напротив меня, говорит, что мне идет такая прическа. Руки опускаются ниже, залазят под одежду, нежно касаются тела. Потом начинают двигаться быстрее, и я сдерживаю дыхание, словно кто-то может слышать меня. И как только дыхание замедляется, я возвращаюсь мыслями к более невинным вещам. Компания, разговоры, человек, с которым можно было бы играть в настольные игры. Если бы у меня была возможность поговорить с кем-то в течение дня, мне, наверное, было бы не так тяжело.

Встаю и начинаю ходить по комнате.

Пробую сейфовую дверь – заперта.

Пробую раздвижную дверь – заперта. У меня начинается истерика. На мне нет цепи. Я могу пройти из гостиной в спальню. Но не могу выйти из дома.

Бросаюсь на кровать и смотрю в стереоскоп. Облака, какие видишь в окне самолета. Может, пора перестать думать о побеге и просто смириться с обстоятельствами – до тех пор, пока не пойдет метеоритный дождь. Вот только я стараюсь предугадать, как прореагирует Калеб, если магическое событие, которого он так ждет, не произойдет.

Сердце бьется стремительно и беспорядочно.

Что-то подсказывает мне, что я не желаю оставаться здесь, чтобы выяснить это.

Сорок один

День за днем тыкаюсь в запертые двери, нарезаю круги по дому, но не могу настроить свой ум на нужный лад. Это как если бы я раньше жил в больших часах с маятником, а сейчас довольствуюсь секундомером. Тик-тик-тик-тик. Цвета слишком яркие, мир слегка наклонен, и я замечаю какие-то фигуры периферийным зрением, но, обернувшись, никого не вижу.

Слоняюсь по дому и пытаюсь придумать хоть какой план, но мои мысли неясны и очень уж быстры. Мне нужно одержать над ним верх, но он слишком силен, слишком стремителен. Мне необходимо думать, планировать, но я не могу убежать – не могу драться. Я часы и бомба, и мысли у меня в голове крутятся все быстрее-быстрее-быстрее.

Воспоминание: средневековая камера пыток, в которой есть железный шлем, весящий шестьдесят фунтов. Мне необходим такой, чтобы удержать мысли в голове.

Звенит звонок. Он дома.

Нужно собрать все воедино, но мой ум – торнадо перепутанных черных проводов, и я не способен разобраться в них.

Слышу звук открывающегося замка. Сейфовая дверь распахивается – ужасный металлический звук проходится по моей коже, – а потом он говорит «привет» и что-то еще, но мне трудно понять, что именно, словно он пропускает каждое пятое слово.