Робин Миллер – Неоконченное путешествие Достоевского (страница 46)

…для них больше, чем для иных гениев, характерны ненормальные «посещения». В эмоциональном отношении их чувствительность повышена и доходит до экзальтации. Внутренний мир полон противоречий, они часто оказываются в течение какой-то части жизни подвержены меланхолии. Эти люди не знают меры, страдают обсессиями и навязчивыми идеями, впадают в экстаз, слышат голоса, имеют видения и в целом выказывают все особенности, которые обычно относят к патологическим [James 1970:25].

По мнению Джеймса, «два главных феномена религии – [это] меланхолия и обращение» [Ibid: 25]. У Достоевского успешное обращение также предполагает переход («путешествие») от одного состояния к другому.

Далее, анализируя «Исповедь» Толстого, Джеймс разделяет понятие меланхолии на два ключевых компонента, характеризующих состояние до обращения. Приступ меланхолии, который может привести к религиозному обращению, утверждает Джеймс, представляет собой прежде всего ангедонию — пассивную утрату интереса к жизненным ценностям. Во-вторых, такая меланхолия придает миру «изменившийся остраненный вид», что стимулировало у стремившегося к «философскому облегчению» Толстого «въедливое мучительное вопрошание» [Ibid: 130]. (Интересно, что Джеймс использовал слово «остраненный» (estranged) применительно к Толстому в 1902 году, задолго до работ русских формалистов.) Герои Достоевского также часто подвержены глубокой ангедонии: обычно она маркируется словами «все равно», выражающими экзистенциальное отчаяние: так говорят Раскольников, Ипполит, Ставрогин, «смешной человек» и Иван. Эта фраза отражает не что иное, как «утрату интереса к жизненным ценностям». Чувство отчуждения и «въедливое вопрошание» героев Достоевского находит выражение (и облегчение) в потустороннем «путешествии к обращению», вызванном меланхолией и желанием ее преодолеть. Это путешествие остраняет известное.

Во всех сценах обращения у Достоевского важнейшую роль играет память, сознательные и под-сознательные (то есть находящихся под уровнем сознания) воспоминания. Таким образом, момент кризиса, когда процесс обращения может показаться мгновенным, на самом деле, как показывает Джеймс, является результатом подсознательного лизиса: «Старая медицина полагала, что процесс выздоровления может проходить двояко: постепенно, путем лизиса, или резко, путем кризиса. В области психики внутреннее объединение личности также может принимать постепенный или внезапный характер» [Ibid: 156]. Джеймс указывает на Толстого и Джона Баньяна как на примеры «постепенного пути». Хотя исследователь не называет Достоевского, в мире этого писателя персонажи склонны полагать, что переживают обращение через кризис. Так же считали и читатели Достоевского. В данной главе я не утверждаю, что то, что кажется кризисом, на самом деле является лизисом, однако событие кризиса, возможно, происходит в момент, значение которого не столь очевидно, как событие, обычно признаваемое «критическим».

Словно вторя общеизвестным местам из произведений Достоевского, Джеймс отмечает что «воспоминание об оскорблении может вызвать в нас более сильный гнев, чем тот, который вызывало само оскорбление. Мы часто больше стыдимся своих ошибок впоследствии, чем в момент их совершения» [Ibid: 59]. Несколько ранее Томас Де Квинси, другой исследователь религиозного и мистического опыта (и к тому же автор, произведение которого Достоевский хорошо знал), утверждал:

В одном, по крайней мере, я уверен: ум лишен способности забывать; тысячи случайных событий могут и будут создавать пелену между нашим сознанием и тайными письменами памяти, и тысячи таких же событий в свою очередь могут разрывать ту пелену, но, так или иначе, письмена те вечны [Де Квинси 2011: 130].

Эта идея явно предвосхищает сокровенное убеждение Достоевского в том, что давно забытые воспоминания возвращаются в сознание в нужное время[184].

Джеймс указывает, что такие подсознательные воспоминания прилегают гораздо ближе к сознательному уму, чем бессознательный материал. Здесь он, кажется, предвосхищает бахтинские идеи и даже язык русского ученого, замечая: «В последнее время в психологии часто употребляется слово „порог“ для символического обозначения точки, в которой одно состояние ума переходит в другое» [James 1970: 119]. Более того, эти воспоминания, пишет Джеймс языком, очень похожим на язык Достоевского, раскрывают «целую систему подпольной [underground] жизни в форме болезненных воспоминаний, которые ведут паразитическое существование, погребенные вне первичных полей сознания». Они «вторгаются в сознание», сопровождаемые «галлюцинациями, болями, судорогами» [Ibid: 184]. Чтобы обозначить указанный Джеймсом порог духовного обращения, когда подсознательная память соединяется с отчаянием, испытываемым в настоящем, Достоевский ставит своих персонажей в сверхъестественные, фантастические и мистические отношения со временем и пространством. Другими словами, он использует мотив путешествия.

Решающим элементом религиозного обращения в понимании Джеймса является то, что зло не становится бессильным и не уничтожается полностью, а чудесным образом включается в божественную гармонию. Действительно, в самой своей основе обращение, по мнению психолога, происходит как парадоксальный ответ на проблему зла:

…разочарование в прежних иллюзиях доходит до такой точки, редко бывает возможно restitutio ad integrum[185]. Человек вкусил плодов с древа познания добра и зла, и райское счастье к нему уже не вернется. Если оно и вернется… то будет не простым неведением зла, а чем-то гораздо более сложным, включающим естественное зло мира в качестве одного из своих элементов. Это естественное зло перестанет быть преградой и источником страха, потому что таинственным образом превратится в часть сверхестественного добра. Спасенный страдалец не вернется к обычному душевному здоровью, а будет чувствовать, что пережил второе рождение и пришел к более глубокому по сравнению с прежним состоянию сознания [Ibid: 135].

Джеймс осторожно подчеркивает опасность этого процесса: «счастье», каким бы оно ни было, может и не наступить', страдалец не всегда оказывается «спасен».

Действительно, процесс обращения может пойти иначе: «В обычной жизни есть моменты столь же дурные, как и те, которыми полна нездоровая меланхолия. Ужасные видения умалишенного всегда основаны на материале повседневности» [Ibid: 130]. Это психическое состояние согласуется с примером «обратного обращения» или «извращения», который Джеймс якобы перевел с французского. На самом деле оно представляет собой описание внезапного припадка самого автора, случившегося и страшно расстроившего Джеймса в апреле 1870 года, когда его без всякого предупреждения охватил ужасный страх, заставивший испугаться себя самого. В этот момент он «так же внезапно» вспомнил страшную фигуру застывшего эпилептика, которого видел в психиатрической больнице. «Этот образ составил особую комбинацию с моим ужасом. Я почувствовал, что тот страшный человек – я сам… <…> [и] превратился в дрожащий комок страха. После этого весь мир для меня изменился. <…> Это было похоже на откровение» [Ibid: 128]. Завуалированный автобиографический рассказ показывает, что трактат Джеймса выражает сильное стремление автора к тому позитивному религиозному опыту, который он находил у других. Подобно Ивану Карамазову, Уильям Джеймс пережил демоническое негативное откровение, минус вместо плюса[186].

«Мужик Марей»

Один, один, всегда один…

Каков он был, о, как произнесу, Тот дикий лес, дремучий и грозящий, Чей давний ужас в памяти несу! Так горек он, что смерть едва ль не слаще. Но, благо в нем обретши навсегда, Скажу про все, что видел в этой чаще.

В поисках за ответами на вопрос жизни я испытал совершенно то же чувство, которое испытывает заблудившийся в лесу человек.

Вышел на поляну, влез на дерево и увидал ясно беспредельные пространства, но увидал, что дома там нет и не может быть; пошел в чащу, во мрак и увидал мрак, и тоже нет и нет дома.

…та голова, которая создавала, жила высшею жизнию искусства, которая сознала и свыклась с возвышенными потребностями духа, та голова уже срезана с плеч моих. Осталась память и образы, созданные и еще не воплощенные мной.

Приняв во внимание джеймсовскую модель обращения, давайте вернемся – уже в четвертый раз в этой книге – к рассказу «Мужик Марей». Убедительно анализируя это произведение, Джексон сделал три наблюдения, которые помогают понять и другие моменты духовных переломов в прозе Достоевского. Обнаружив в «Марее» трехуровневую структуру – опыт, видение и воспоминания о воспоминании, – исследователь в свою очередь формулирует три важнейших вопроса: о памяти, о духовном переломе и об ошеломляющей экономичности языка сновидений. Визионерский рассказ Достоевского «сделан» из памяти во всех ее формах – сознательной, лиминальной, сублиминальной и, прежде всего, как мы уже подробно говорили ранее, из художественно преображенной памяти. Нам уже приходилось писать о том, что писатель постоянно заново проживал свою прежнюю жизнь и переделывал ее в воспоминаниях. Достоевский писал о том, как это происходило в годы каторги: «Эти воспоминания вставали сами, я редко вызывал их по своей воле. Начиналось с какой-нибудь точки, черты, иногда неприметной, и потом мало-помалу вырастало в цельную картину, в какое-нибудь сильное и цельное впечатление. Я анализировал эти впечатления, придавал новые черты уже давно прожитому и, главное, поправлял его, поправлял беспрерывно, в этом состояла вся забава моя» [Достоевский 22: 47] (курсив мой. – Р М.).