Робин Миллер – Неоконченное путешествие Достоевского (страница 45)
Зерна возрождения, по крайней мере, посеяны, и сомнение, остающееся у читателя в финалах обоих романов – неважно, окрашено ли оно тонами жуткого, семантикой фантастического, готическим страхом или неразрешенной метафизической тревогой, – не лишено оптимизма. Как художник, Метьюрин на протяжении всей своей жизни стремился изобразить страдания, которые больше всего преследовали и мучили его самого как мыслящего, но верующего человека. И все же в конце концов он написал роман, исполненный западающего в душу метафизического оптимизма. В конце концов Мельмоту не удалось убедить кого-либо из людей отказаться от свободы воли и спасения в обмен на облегчение земных страданий. Достоевский вполне мог уловить эти импульсы, а также склонность Метьюрина к многослойному повествованию, использовать их в своем произведении, трансформировав и приспособив к собственному творческому мышлению. Как художник, Достоевский также стремился изобразить страдания, которые знал лучше всего, но его роман, как и произведение Метьюрина, все же пришел к метафизическому оптимизму. Красноречие Великого инквизитора или Ивана не может задеть веру Иисуса и Алеши – их внутренняя доброта остается нетронутой. И в «Братьях Карамазовых» «умершее зерно» бесчисленными способами приносит «много плода».
Глава 8
Опасные «путешествия к обращению»: приключения во времени и пространстве
Недавно, не знаю почему, я потерял всю свою веселость…
В чем смысл жизни? Вот и все. Вопрос простой; вопрос, который все больше тебя одолевает с годами. А великое откровение не приходит. Великое откровение, наверное, и не может прийти. Оно вместо себя высылает маленькие вседневные чудеса, озаренья, вспышки спичек во тьме… <…> И вдруг, посреди хаоса – явленный образ; плывучесть, текучесть (она глянула на ток облаков, на трепет листвы) вдруг застывает. «Жизнь, остановись, постой!» <…> Все было тихо.
…время как бы вливается в пространство и течет по нему…
…в такие минуты жаждешь, как «трава иссохшая», веры… <…> Я скажу Вам про себя, что я – дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки.
Во всем творчестве Достоевского перемена убеждений – обращение – предстает пугающе опасным явлением: приближение к Богу в любой момент грозит изменить направление и превратиться в свою противоположность. Нравственный переворот балансирует на грани падения; падение может путем бесконечно малого смещения, мельчайшей перестановки одинаковых элементов превратиться в нравственный переворот. Общеизвестно, что в творчестве Достоевского частотны моменты фантастического, которое, как определил Ц. Тодоров, читатель (и герой) переживает как период сомнений перед принятием решения: интерпретировать текст как реалистический или чудесный. В предыдущей главе было показано, что роман «Братья Карамазовы» можно прочесть в рамках одной из взаимосвязанных Тодоровских категорий – «фантастически-жуткого» или «фантастически-чудесного»[180]. Для Достоевского опыт обращения всегда незавершен, всегда опасен; в этом явлении воплощается метафизическое постижение фантастического, мимолетное, но незабываемое ощущение «соприкосновения с иными мирами». Ко времени написания «Братьев Карамазовых» эта тема звучала в творчестве писателя уже не подспудно: она воплощалась им многократно и во многих вариациях. Но и читатель, и герой могут безнадежно запутаться, пытаясь решить, было ли «произошедшее» реальностью или галлюцинацией, и если сосредоточиться исключительно на усилиях и классифицировать свой опыт, то его сущность и подлинность начнет ускользать. Столкновение с сутью при нравственном перевороте не поддается классификации. Именно на этой точке зрения, как мы видели, стоит «смешной человек», когда провозглашает в заключительных словах: «„Сознание жизни выше жизни, знание законов счастья – выше счастья“ – вот с чем бороться надо!» [Достоевский 25: 119].
Духовные перерождения – полное и частичное обретение веры, нравственные падения и утрата прежних идеалов, – всеми этими событиями изобилуют произведения Достоевского. Почти все эти события так или иначе связаны с мотивом путешествия, которое по большей части так и не заканчивается. Дорога, перекресток, кратчайший путь, мост, глухой переулок, обход, порог, площадь – вот обычные места нравственных переворотов у Достоевского. Карты этих улиц и переулков составляли по крайней мере шесть поколений критиков и литературоведов. Исследования Достоевского представляют собой сочетание атласа и путеводителя, в которых зафиксированы маршруты и остановки героев-путешественников писателя – от петербургского Измайловского моста до сибирской степи, от сияющего Хрустального дворца до душной сырой «баньки с пауками».
В «Больной душе», шестой и седьмой из гиффордских лекций (1901–1902), Уильям Джеймс красноречиво и подробно анализирует слова Л. Н. Толстого в «Исповеди» (1882) о пережитых им в зрелом возрасте утрате и обретении личной веры. В текстах Джеймса Достоевский не упоминается, однако книга «Многообразие религиозного опыта» (1902) содержит ключ к пониманию пути, который привел Достоевского к обретению веры, – пониманию даже более глубокому, чем анализ пути Толстого. «Достоевский» (тот полуавтобиографический и полувымышленный автор, который появляется в «Мужике Марее») и некоторые другие персонажи писателя переживают то же, что и многие мистики, о которых писал Джеймс. Некоторые герои – прежде всего старец Зосима и Алеша – в конце своего пути приобретают качества святых, описанные Джеймсом.
В этой заключительной главе я сосредоточусь на никогда не покидавшем Достоевского интересе ко внутренним «путешествиям» – путям моральных перерождений, при которых парадигматический и неизбежный сдвиг основы человеческого существования от ума к чувству происходил посредством перемен, в той или иной форме подразумевавших необычное перемещение – «путешествие» – во времени и пространстве. Это путешествие могло пролегать в одно и то же время от известного к неизвестному – ив обратную сторону.
Путь персонажа к моральной перемене (обращению) иногда приводил, а иногда не приводил к подлинному пробуждению духа. Я буду понимать обращение вслед за Джеймсом как «процесс, постепенный или внезапный, в результате которого раздвоенная и сознающая себя недостойной и несчастной личность обретает внутреннее единство, осознает свою правоту и становится счастливой, находя твердую опору в воспринимаемых ею как реальность феноменах веры» [James 1970: 160]. Но путь к обращению (conversion) может обернуться извращением истины (perversion). Это извращение не является, как можно было ожидать, чем-то прямо противоположным обращению. Между ними есть проблематичная взаимосвязь или симбиоз – отношения, если угодно, скорее гомеопатические, чем аллопатические, то есть основанные не на различиях, а на отношениях подобного с подобным: к примеру, X может быть чрезвычайно похож на XI, но XI ядовит, а X живителен. (Так у Достоевского исследование страшно напряженной оппозиции Богочеловека и Человекобо-га – дихотомия Шатов/Кириллов – воплощает скорее гомеопатические, чем аллопатические отношения.)
Четыре важных пути к нравственному перевороту («путешествия к обращению»), показанные в творчестве Достоевского и рассмотренные в этой главе, сильно различаются по внутреннему строению: от автобиографии сквозь призму вымысла до вымысла сквозь призму автобиографии. Эти тексты – «Мужик Марей», «Сон смешного человека» и «Братья Карамазовы» – занимали центральное место и в других главах книги, но теперь я возвращаюсь к ним в контексте «путешествий к обращению». Еще в 1868 году в «Идиоте» Достоевский изображал моральные перемены как фантастическое путешествие, но особенно частотны подобные образы стали в его творчестве начиная с 1876 года.
Рассказ «Мужик Марей» можно считать образцовым для раскрытия темы нравственного переворота у Достоевского[181]. Мы можем вслед за Франком увидеть в этом произведении подлинное свидетельство поворота автора к народу. Или же можно вслед за Джексоном понять рассказ как трехслойное «воспоминание о воспоминании», выражающее религиозное
В первой лекции Джеймса из «Многообразия религиозного опыта», которая называется «Религия и неврология» – название, достойное Ракитина или Ивана Карамазова! – перечисляются качества, которыми были наделены «религиозные вожди» до того, как претерпели обращение. Описание Джеймса очень похоже на наброски, сделанные Достоевским в рабочих тетрадях, когда он разрабатывал характеры своих героев и антигероев: