Робин Кук – Шарлатаны (страница 9)

Но еще несколько лет назад все здесь выглядело совершенно иначе. Квартира действительно была домом, уютным и теплым, с ковриками, салфеточками, картинками на стенах и веселыми занавесками на окнах. И мебели было чуть больше: в углу стоял письменный стол, на котором красовались семейные фото в рамочках, а возле кровати — вторая тумбочка. Но милые домашние вещицы принадлежали Лесли Брукс — давней подруге Ноя. Оба окончили Колумбийский университет, Лесли — факультет экономики, а Ной — медицинский, после чего вместе переехали в Бостон, где Лесли собиралась поступить в Гарвардскую школу бизнеса. Но два года назад, получив степень магистра, девушка вернулась в Нью-Йорк, где нашла отличную работу по специальности.

Решение Лесли уйти стало для Ноя полной неожиданностью. Девушка объяснила, что за прошедшие три года поняла: вряд ли в жизни такого человека, как Ной, с его профессиональным рвением и преданностью делу, найдется место для нее. Как правило, хирурги-ординаторы старших курсов по мере продвижения по карьерной лестнице получали возможность проводить с семьей больше времени. Однако у Ноя вышло наоборот: по его собственному желанию объем учебных часов от семестра к семестру только возрастал. Когда они с Лесли разошлись, ни одна из сторон не испытывала обиды, хотя поначалу Ной чувствовал себя подавленным, поскольку уже подумывал о женитьбе. Позже, поразмыслив, он пришел к выводу, что Лесли права: работа и впрямь съедает все его время, и так будет до тех пор, пока он не окончит ординатуру, а то и дальше. Образно говоря, Ной был женат на медицине и не мог дать Лесли того, на что она имела полное право.

И все же порой молодой врач скучал по ней и с нетерпением ждал их ежемесячных разговоров по видеосвязи, которую Лесли старалась аккуратно поддерживать. Они продолжали считать себя друзьями, а друзья иногда болтают и делятся новостями. Так Ной узнал, что Лесли помолвлена, и его это задело. С другой стороны, он был благодарен подруге, не побоявшейся объяснить, что ее не устраивает в их отношениях. В глубине души Ной был даже рад, что ему больше не надо согласовывать свою жизнь с желаниями Лесли. Медицина — вот его требовательная и строгая хозяйка; что касается Лесли, Ной искренне желал ей счастья.

Он достал из стенного шкафа белую рубашку и галстук и снова направился в ванную. Сочтя, что узел галстука достаточно хорош — обычно это выходило не с первой попытки, — Ной провел расческой по густым темно-русым волосам, разделил их слева аккуратным пробором и зачесал назад.

В старших классах школы Ной чрезвычайно заботился о своей внешности. Он потратил немало времени, желая убедиться, что определение «красавчик», брошенное однажды парочкой одноклассниц в его адрес, соответствует истине. И хотя толком так и не понял, что имели в виду девочки, все же принял их слова за комплимент. Но теперь все эти глупости остались в прошлом, и он лишь старался выглядеть так, как подобает врачу. С точки зрения Ноя, это означало опрятный вид и чистую отутюженную одежду. Он с презрением относился к молодым ординаторам, которые считали чуть ли не особым шиком носиться по больнице в мятом, забрызганном кровью операционном халате, демонстрируя всем и каждому, как много и самоотверженно они трудятся.

Ростом Ной был чуть выше шести футов и все еще выглядел стройным и подтянутым, хотя после окончания колледжа бросил ходить в спортзал. При этом Ной не набрал ни одного лишнего килограмма, в отличие от некоторых его школьных приятелей, и без труда сохранял привычный вес. Такое везение он объяснял тем, что редко находил время, чтобы толком поесть. Помогала и удачная наследственность: гены отца — единственное благо, доставшееся сыну. Чертами лица Ной тоже был доволен, особенно нравилась ему форма носа, идеально прямого и ровного, и большие изумрудно-зеленые глаза — «подарок» рыжеволосой матери.

Церемония одевания завершилась облачением в белые медицинские куртку и брюки. Все знали, что доктор Ротхаузер меняет форму по нескольку раз в день, пользуясь тем, что одежду персонала стирают и гладят в больничной прачечной. Теперь Ной был готов к выходу. Опустив служебный планшет в боковой карман куртки, он еще раз окинул себя взглядом в большом зеркале, висящем в гостиной. Зеркало тоже принадлежало Лесли, но она почему-то не забрала его при переезде. Гостиная, как и спальня, выглядела по-спартански сдержанной: потертая кушетка, журнальный столик, торшер, еще один небольшой складной стол в комплекте с двумя складными стульями и низкий книжный шкаф. Старый, видавший виды ноутбук стоял на журнальном столике — последнее напоминание о подростковой любви Ноя к компьютерным играм. Стены гостиной, как и спальни, оставались пустыми: никаких украшений, если не считать зеркала и белой декоративной панели в виде кирпичной кладки на одной из стен. За окнами без занавесок открывался вид на краснокирпичные дома Ривер-стрит — типичные постройки квартала Бикон-Хилл.

Ной покинул дом в начале шестого. В другие дни, когда не приходилось тратить время на бритье, он выходил ровно в пять, что служило доказательством эффективности установленного им утреннего распорядка. В это июльское утро на улице было тепло и светло, хотя солнце только-только начинало подниматься над горизонтом. Зимой, особенно в снегопад, округа выглядела куда менее жизнерадостной. И все же Ною в любое время года нравились эти утренние прогулки, которые давали возможность подумать и спланировать предстоящий день.

Обычный маршрут вел молодого хирурга налево и вверх по Бикон-Хилл — самому настоящему холму, в честь которого и назвали район. На перекрестке с Гроув-стрит Ной сворачивал на Миртл-стрит, продолжая взбираться на холм. Как правило, вокруг не было ни души, но стоило подняться на вершину, как точно по волшебству появлялись люди, в основном собачники и бегуны, хотя попадались и ранние пассажиры пригородных поездов. Сегодня, едва Ной поравнялся с детской площадкой на Миртл-стрит, на него обрушились звуки лета. Он находился в центре большого города, однако вокруг было полно птиц, воздух звенел от их трелей, щебета и пересвиста.

Продолжая шагать по пустынным тротуарам, врач вновь и вновь мысленно возвращался к докладу, с которым ему предстояло выступать на конференции. И всякий раз внутри разливался неприятный холодок, причиной которого был страх перед любого рода авторитетами, преследующий Ноя всю жизнь. Ему внушали робость директор школы, декан университета, профессора медицинского факультета — словом, все, кто мог встать у него на пути и помешать осуществлению заветной мечты стать хирургом. Причем Ной отдавал себе отчет в том, что эта боязнь абсолютно неоправданна, ведь еще со средней школы он неизменно был лучшим учеником в классе. Но понимание беспочвенности опасений никак не уменьшало сами опасения. До самого окончания школы Ной продолжал бояться людей, наделенных властью; страх сопровождал его все годы учебы в университете и только усилился с поступлением в ординатуру, особенно после того, как на втором курсе произошло событие, сильно встряхнувшее Ноя.

Самое смешное, что его беззаветная преданность медицине обернулась проблемами не только в отношениях с Лесли. В конце первого года ординатуры Ной с некоторой долей смятения осознал, что в больнице есть люди, считающие его чрезмерно рьяным. С особой неприязнью относились к нему местные знаменитости вроде Уильяма Мейсона, убежденные в своей исключительности. Однажды Дэн Уокмен, занимавший в то время пост главного ординатора, отвел Ноя в сторонку и, не называя конкретных имен, сказал, что кое-кто в клинике считает его выскочкой, получающим слишком много незаслуженного внимания, и что молодому врачу следует быть поскромнее.

Ной был удивлен и не на шутку огорчился. Но вскоре выяснилось, откуда ветер дует. В качестве младшего ординатора Ротхаузер занимался обычным осмотром пациентов, поступающих на плановые операции, и несколько раз становился своего рода помехой, из-за которой отлаженный «конвейер» одного из хирургов начал давать сбои. С присущей Ною скрупулезностью и невероятной способностью находить при соборе анамнеза дополнительные проблемы молодой ординатор несколько раз делал неожиданные открытия, касающиеся состояния пациента. Эти открытия привели не только к отмене целого ряда операций, но и заставили предположить, что первичное обследование проводилось не в полной мере или недостаточно тщательно. Само собой, виновники не испытывали восторга, что их ошибки выплыли наружу, и горели желанием осадить не в меру старательного новичка.

Поначалу Ной просто отмахнулся от предупреждения Дэна, считая, что действует на благо пациентов, как, по его убеждению, и должен поступать врач.

Напротив, критика подтолкнула Ноя к тому, чтобы с еще большим рвением выполнять свои обязанности. Так шло до тех пор, пока его не спустили с небес на землю. Из-за своего неуемного стремления к совершенству Ной тратил уйму времени на проведение стандартных исследований и процедур и в результате почти не вылезал из больницы. А уходя, готов был по первому зову примчаться обратно. Если кто-то из однокурсников просил подменить его на дежурстве, Ной никогда не отказывал. Он в буквальном смысле вкалывал без выходных, пока Дэн Уокмен чуть ли не силой заставил его отдыхать.