Робин Хобб – Странствия Шута (страница 49)

— У нас не бывает, мой лурри. На это есть ответ. Мы не такие, мы ни коровы, ни трава. Мы Слуги. Мы остаемся на пути. Мы сами путь. Путь, по которому мы идем ради блага всего мира.

— Когда мы служим миру, мы прислуживаем себе, — подхватила Одесса, и они продолжили хором: — Благо мира — лучшее, что могут пожелать Слуги. Что хорошо для Слуг — хорошо для мира. Мы следуем по пути.

Их голоса затихли, они почти осуждающе смотрели на Винделиара. Он опустил глаза и его лицо слегка поблекло.

— Тот, кто оставляет путь — не Слуга, но препятствие для блага мира, — произнес он так размеренно, будто помнил слова с колыбели. — Препятствий на пути должно избегать. Если его нельзя избежать, его нужно убрать. Если его нельзя убрать, его нужно уничтожить. Мы должны оставаться на пути на благо мира. Мы должны оставаться на пути на благо Слуг.

В конце он вздохнул так тяжело, что его круглые щеки еще больше раздулись, а нижняя губа отвисла. Он не поднял глаз на Двалию и внимательно рассматривал одеяла.

Но она была неумолима.

— Винделиар, кто-нибудь видел твой праздник на этой части пути?

— Нет, — мягко и низко.

— Кто-нибудь когда-либо видел, в любом из снов, что Винделиар устраивает игрища на празднике?

— Нет, — короткий вздох и опущенные плечи.

Двалия наклонилась к нему. Ее лицо смягчилось.

— Тогда, мой лурри, на пути Винделиара нет праздника. Если Винделиар пойдет на праздник, то он или оставит путь, или сломает его. И кем тогда станет Винделиар? Слугой?

Он медленно покачал тупой головой.

— Кем же тогда? — она была неумолима.

— Препятствием, — Он поднял голову и, прежде чем она продолжила давить, добавил: — Его стоит избегать. Убирать. Или уничтожать.

Он еле слышно прошептал последнее слово и опять опустил глаза. Я с удивлением смотрела на него. Никогда не видела человека, который бы так верил, что за нарушение правил его может убить тот, кто говорит, что любит. И поняла, что тоже в это верю, и холодок скользнул по позвоночнику. Она убьет его, если он свернет с пути.

Что же это за путь?

Неужели они думают, что и у меня есть путь? А если я отклонюсь от него, это опасно? Я перевела взгляд на Двалию. Убьет ли она меня?

Взгляд Двалии поймал мой, и я не смогла отвести глаз. Она мягко и ласково заговорила.

— Поэтому мы и пришли, шайзим. Чтобы спасти тебя и сберечь. Если бы мы этого не сделали, ты бы стал препятствием на пути. Мы отвезем тебя домой, в безопасное место, где ты не сможешь ни случайно оставить путь, ни изменить его. Мы будем беречь тебя, и беречь путь, и беречь весь мир. Пока мир в безопасности, тебе тоже ничего не грозит. Тебе не нужно бояться.

Ее слова привели меня в ужас.

— Какой путь? — непонимающе спросила я. — Как я могу сказать, что нахожусь на нем?

Ее улыбка растянулась. Она медленно кивнула.

— Шайзим, я довольна. Это первый вопрос, который мы всегда ждем от Слуги.

Меня закачало, в животе похолодело. Слуга? Я видела, как живут слуги. Никогда не думала, что стану одной из них, и никогда не хотела этого. Хватит ли мне смелости произнести это? Вдруг этим я оставлю путь?

— Услышать его от шайзима твоих лет — просто замечательно. Шайзимы часто не видят смысла пути. Они видят вероятности и тропы, ведущие к множеству развилок. Шайзимам, рожденным здесь, в большом мире, часто трудно принять, что есть только один истинный путь. Путь, который был замечен и отмечен. Путь, который мы все должны стремиться принести в мир, чтобы он стал лучшим местом для нас.

Во мне приливом поднималось понимание того, что она говорит. Быть может, я всегда это знала? Я ясно вспомнила прикосновение нищего на рынке, все бесконечные возможности будущего, зависящие от решения молодых людей, вскользь замеченных мной. Я даже хотела подтолкнуть будущее в том направлении, которое казалось мне самым разумным. И пусть парня убили бы, а девушку замучили, но я видела ее братьев, жаждущих мести и призывающих других присоединиться к ним, и как они делают дороги безопасными для путешествий на долгие десятилетия после смерти их сестры. Две жизни, потерянные в боли и муках, — и множество спасенных.

Я очнулась. Одеяла, которые я сжимала, свалились, и зимний холод добрался до меня.

— Я вижу, ты меня понимаешь, — сладким голосом пропела Двалия. — Ты шайзим, дорогой. В некоторых местах тебя назвали бы Белым Пророком, даже если кожа твоя недостаточно бела. И все-таки я доверяю Винделиару, когда он говорит, что ты — тот самый потерянный сын, которого мы искали. Ты — редкое существо, шайзим. Возможно, ты сам еще этого не понял. Редко рождаются люди с даром предвидения. Еще реже появляются те, кто может видеть узловые точки, крошечные мгновения, где слово, или улыбка, или молниеносный кинжал повернет мир на иной курс. Самые же редкие, — это такие, как ты. Родившийся случайно, среди людей, не знающих, кто ты на самом деле. Они не могут защитить тебя от опасных ошибок. Они не могут спасти тебя, если ты сойдешь с пути. И поэтому мы пришли за тобой. Чтобы беречь тебя, сохранять на пути и в безопасности. Ибо ты способен увидеть момент изменения до того, как все случится. И в любом цикле ты увидишь того, кто станет Изменяющим в этом времени.

— Изменяющий, — я покатала слово на языке. Звучало как пряность или целебная травка. Обе эти вещи меняли другие вещи. Специя, которая придавала аромат пище, и растение, спасающее жизнь. Изменяющий. Это слово я видела в свитках отца.

Двалия использовала его, чтобы задать вопрос.

— Изменяющий — тот, кого ты можешь использовать, чтобы передвинуть мир на лучший путь. Твой инструмент. Твое оружие в борьбе за лучший мир. Ты видел его? Или ее?

Я покачала головой. Мне стало плохо. Понимание поднялось во мне, как рвота, застыло в горле. Оно жгло меня холодом. У меня были сны. Кое-что я знала. Когда-то давно я сама заставила детей из поместья напасть на меня. Таффи ударил меня, и паутинка плоти, связавшая мой язык, разорвалась. Я получила речь. В тот день я вышла, зная, что, если хочу говорить, это должно произойти. Я закачалась на месте, стуча зубами.

— Мне холодно, — пробормотала я. — Очень холодно.

Я был готова сама ускорить это изменение. Таффи был моим инструментом. Ведь я видела разрушительные последствия там, где дети заметят меня. Я пошла туда, где они могли поймать меня. Потому что знала, что должна сделать это. Должна была сделать это, чтобы встать на свой собственный путь. Путь, который я видела в проблесках, еще до рождения. Любой человек может изменить будущее. Каждый из нас постоянно меняет будущее. Но Двалия права. Мало кто мог делать то, что могла делать я: видеть самые вероятные исходы того или иного события. И я могла отпускать тетиву и отправлять эту стрелу-исход в будущее. Или заставлять кого-то еще сделать это.

От этого знания меня затошнило. Я не хотела этого. Мне стало плохо, будто эта способность стала болезнью внутри меня. И я заболела. Мир закружился. Если бы я закрыла глаза, он стал бы кружиться еще быстрее. Я вцепилась в одеяло, стараясь не двигаться. Холод обнял меня так крепко, что показалось, будто я уже умерла.

— Как интересно, — заметила Двалия.

Она не сделала попытки помочь мне, а когда Одесса шелохнулась позади, она выкинула руку в предупреждающем жесте. Лурри замерла, втянув голову в плечи, как наказанная собака. Двалия посмотрела на Винделиара. Тот сжался еще больше.

— Посмотрите-ка на него, вы, оба. Но просто посмотрите. Этого не было в пророчествах. Я позову остальных, и мы объединим наши воспоминания о предсказаниях. Пока мы не знаем, что видно с этого места, лучше не делать совсем ничего.

— Пожалуйста, — сказала я, сама не зная, о чем прошу. — Мне плохо. И холодно.

— Верно, — кивнула Двалия. — Плохо и холодно.

Она погрозила пальцем обоим своим лурри и вышла из палатки.

Я старалась не двигаться. От любого движения все вокруг начинало кружиться еще быстрее. И мне было холодно, очень холодно. Я хотела добраться до одеял и мехов и зарыться в них. Но от любого движения голова начинала кружиться. Я крепилась, но, несмотря на всю эту храбрость, меня вывернуло. Я разорвала на себе мокрую рубашку, и мне стало еще холоднее. Ни человек-в-тумане, ни Одесса не двигались. Девушка смотрела на меня своим молочным взглядом, в глазах Винделиара плескались слезы. Они смотрели, как из меня текло что-то светло-желтое, а я никак не могла освободиться от этой жидкости. Она налипла на губы и подбородок. Палатка открылась, и мне стало еще холоднее. Мне так хотелось оказаться подальше от грязи и вони.

Так сделай это. Отойди.

Как бы я ни двигалась, медленно или быстро, голова все так же кружилась.

Двигаться — просто.

Я стремительно сорвалась с места и упала на бок. Дурнота, охватившая меня, оказалась такой сильной, что я не могла отличить верх от низа. Наверное, я застонала.

Кто-то поднял одеяло и укутал меня. Это была Шан. Я не могла посмотреть, но узнала ее запах. Она что-то еще положила на меня. Меховое, тяжелое. Мне стало чуть-чуть теплее. Я свернулась в клубок. Если я заговорю, меня не стошнит?

— Спасибо, — сказала я. — Прошу вас, не трогайте меня. Не двигайте меня. От этого меня только тошнит.

Я перевела взгляд на угол одеяла. Я хотела, чтобы все замерло и, — о чудо! — так и произошло. Я дышала медленно, осторожно. Мне нужно было согреться, но еще больше мне нужно было остановить это верчение. Меня коснулась рука, чья-то ледяная рука легла на мою шею. Я безмолвно закричала.