Робин Хобб – Странствия Шута (страница 48)

Шан споткнулась, или сделала вид, что споткнулась об меня. Схватившись за мое плечо, она больно ущипнула его.

— Сонная, — выдохнула она, еле двигая губами.

— Шайзим, как ты? Твои кишки перестало крутить? — спросила Одесса так, будто разговор о моих внутренностях был так же учтив, как и разговор о погоде.

Я покачала головой и прижала руку к животу. Я на самом деле чувствовала себя больной от страха. Возможно, у меня получится представить страх как боль.

— Я просто хочу спать, — ответила я.

— Да, прекрасная идея. Да. Я расскажу Двалии о том, что у тебя кишки скрутило. Она даст тебе масло от этого.

Я совершенно не хотела, чтобы мне что-то давали. Я опустила голову и пошла, слегка согнувшись, чтобы никто не смог заглянуть мне в лицо. Палатки уже ждали нас. Их крыши закруглялись обручами, холст был выбелен, и я представляла, как издалека они становятся похожими на снежные холмы. Но мы уже не отходили далеко от дороги, наши лошади хромали и рыли копытами снег, выискивая замершую траву. Любой проезжий отметит и их, и ярко окрашенные сани. И бурые, выделяющиеся палатки солдат, и их цветных лошадей. Так зачем же маскировать наши палатки? Что-то во всем это беспокоило, но потом, когда я подошла ближе, волна сонливости окутала меня. Я зевнула. Хорошо бы отдохнуть. Забраться в теплые одеяла и поспать.

Шан брела рядом. Подойдя к нашей палатке, я узнала нескольких солдат из тех, кто смотрел на нас. Ходжен, красивый насильник, все так же сидел на лошади. Его длинные золотые волосы были гладко заплетены, усы и борода тщательно причесаны. Он улыбался. В ушах у него сверкали серебряные кольца, а на плаще виднелась серебряная пряжка. Он посмотрел на нас, как хищник на добычу, и что-то тихо сказал. Возле лошади Ходжена стоял воин с половиной бороды, его щека и подбородок на другой стороне лица были изрезаны, как очищенная картошка, и усы с бородой с трудом прорастали из гладкого шрама. Он улыбнулся шутке Ходжена, но молодой солдат с волосами цвета спелых желудей по-собачьи глядел вслед Шан.

Я ненавидела их всех. Рычание пузырились в моем горле. Одесса резко повернулась ко мне, и я заставила себя срыгнуть.

— Прости, — сказала я, стараясь казаться сонной и смущенной.

— Двалия может помочь тебе, шайзим, — утешила она меня.

Шан прошла мимо нас и вошла в палатку, стараясь двигаться, будто она до сих пор полумертвая, но я видела, как поднялись ее плечи, когда глазеющие солдаты заговорили. Она была как маленькая кошка, смело идущая мимо принюхивающихся гончих. Пока я стояла у входа, отряхивая снег с обуви, Шан уже зарылась в одеяла.

Я точно знала, что не хочу, чтобы Двалия мне чем-то помогала. Эта женщина пугала меня. У нее было лицо без возраста: круглое, но в морщинках. Ей могло быть тридцать, или она могла быть старше отца, нельзя было сказать точно. Она была пухленькая, как откормленная курица, и даже ее руки были мягкими. Если бы я встретила ее гостем в моем доме, я бы приняла ее за чью-то благородную мать или бабушку, женщину, которая редко занимается тяжелым трудом. Каждое слово в ее разговоре со мной произносилось любезным голосом, и даже когда она упрекала своих приспешников, казалось, она огорчается из-за их неудач, а не возмущается ими.

И все-таки я боялась ее. Все в ней заставляло Волка-Отца рычать. Не громко рычать, но тихо обнажать зубы, от чего у меня на загривке тоже поднималась шерсть. С той ночи, когда они увезли меня, даже в самые смутные моменты я знала, что Волк-Отец остается со мной. Он ничего не мог сделать, чтобы помочь мне, но он просто был рядом, был тем, кто советовал сидеть тихо, кто приказал мне беречь силы, смотреть и ждать. Я должна была сама помочь себе, но он был рядом. Когда единственное утешение такое слабое, стоит хорошенько прислушаться к нему.

Как ни странно, несмотря на слова Шан, мне казалось, я лучше понимаю происходящее. Ее слова обратили мое внимание на опасность, которую я проглядела, но не дали надежды на спасение. Если кто-то вообще может спасти нас. Нет. Вместо этого ее слова прозвучали так, будто она хвасталась, и даже не для того, чтобы впечатлить меня, а чтобы поддержать собственные надежды. Учили быть убийцей. Я видела маленькие знаки этого, пока мы жили вместе в Ивовом лесу. И еще я видела, как она самолюбива и недалека, как думает только о красивых вещах и восхитительных развлечениях, которые можно купить за монетки. Я видела, как она рыдает в ужасе от стенаний невидимого призрака, который оказался запертым в лабиринте котом. И как флиртует с Фитцем Виджилантом, как пытается сделать то же самое с Риддлом и даже, я чувствовала это, с моим отцом. Все ради того, чего ей хотелось. Выставляла напоказ свою красоту, чтобы привлечь внимание.

А потом пришли люди и обратили ее собственное оружие против нее. Красота, очарование и яркая одежда не спасли ее. На самом деле, они сделали ее целью. Значит, красивые женщины более уязвимы, раз такие мужчины выбирают их своими жертвами? Я обдумала эту мысль. Насилие, — я знала, это травма, боль и обида. Я не знала точно, как это бывает, но не надо знать фехтование, чтобы понимать колотую рану. Шан ранена, и сильно. Так сильно, что была готова принять меня в качестве некоего союзника. Я думала, что помогла ей, когда вступилась за нее в ту ночь. Теперь я не знала, не закинула ли я ее из огня да в полымя?

Я пыталась обдумать свои умения, которые могут спасти нас. Я умею драться с ножом. Немного. Если у меня будет нож. И если в драке будет только один человек. Еще — я знаю кое-что, чего не знают они. Они говорили со мной, будто я совсем ребенок. Я не старалась их поправить, и вообще говорила очень мало. Это может пригодиться. Я пока не могла придумать, как, но это был секрет, который способен стать оружием. Я читала где-то об этом. Или слышала от кого-то.

Снова наползла сонливость, размывая края сознания. Наверное, от супа, или от человека-в-тумане, или от того и другого.

Не сопротивляйся, предупредил меня Волк-Отец. Не подавай вида, что ты догадалась.

Я глубоко вздохнула и притворно зевнула, внезапно поняв, что устала на самом деле. Позади меня в палатку протиснулась Одесса.

— Они плохо смотрят на Шан, — сонно пробормотала я. — Эти мужчины. От них у меня темные сны. Не может ли Двалия заставить их держаться подальше?

— Темные сны, — с тихим огорчением повторила Одесса.

Я замерла. Неужели я зашла слишком далеко? Но она больше ничего не сказала, и я, упав на колени, поползла к разложенной постели и зарылась в одеяла, прижавшись к Шан. Под одеялами я вывернулась из громоздкой шубы, не расстегивая ее, и зарылась в подушку. Я прикрыла глаза и замедлила дыхание, наблюдая за Одессой сквозь ресницы. Она немного постояла, приглядываясь ко мне. Казалось, она что-то решает. Потом вышла из палатки.

Все это странно. Когда мы с Шан ложились спать, Одесса ложилась рядом с нами. С нас вообще не спускали глаз, если рядом не было Двалии. И вдруг мы остались одни. Может быть, это наш шанс убежать? Может быть. Может быть даже единственный шанс. Но мое тело согрелось и отяжелело. Мысли двигались все медленнее. Я подняла руку и под одеялом потянулась к Шан. Сейчас я разбужу ее, и мы выползем из палатки. В холод и снег. Я не люблю холод. Мне нравится тепло, и мне нужно спать. Я так устала, так хочется спать. Моя рука упала, так и не дотянувшись до Шан, и сил поднять ее уже не было. Я уснула.

Проснулась я, как пловец, вынырнувший из толщи воды. Нет. Скорее подобно деревяшке, вылетевшей из глубины на поверхность. Сон покинул мое тело, и я села, оглядываясь. Двалия, скрестив ноги, сидела рядом со мной. Чуть позади нее опустилась на колени Одесса. Я оглянулась на Шан. Она спала и, по-видимому, не обращала внимания на происходящее. А что происходит? Я моргнула и поймала какую-то вспышку уголком глаза. Повернулась, чтобы разглядеть это, но ничего не увидела. Двалия улыбнулась мне, мягко и ободряюще.

— Все в порядке, — успокаивающе сказала она. Но я знала, что она лжет. — Я просто подумала, что нам надо поговорить, чтобы ты не боялся людей, которые охраняют нас. Они не тронут тебя.

Я снова моргнула и, прежде чем вновь увидела Двалию, заметила кое-кого еще. В углу палатки сидел человек-в-тумане. Я медленно-медленно перевела взгляд в ту сторону. Точно! На его лице блестела глупая улыбка, а когда его глаза встретились с моими, он радостно захлопал в ладоши, воскликнул: «Братик!» и беззаботно рассмеялся, как будто мы только что услышали отличную шутку. Его улыбка показывала, как он ждал, когда я полюблю его так же, как он полюбил меня. Никто не любил меня так открыто с того дня, как умерла мама. Но я не хотела его любви. Я просто смотрела на него, а он продолжал улыбаться.

Двалия нахмурилась, на мгновение ее льстивое лицо стало злым и недовольным. Но когда я прямо взглянула на нее, улыбка уже была на своем месте.

— О, — заметила она, будто радуясь, — похоже, наша маленькая игра закончена. Ты видишь его, правда, шайзим? Даже если наш Винделиар очень-очень хочет спрятаться?

Похвала, вопрос и упрек прятались в этом вопросе. Круглолицый мальчик еще больше развеселился и заерзал на месте.

— Глупо. Глупо. Мой братик смотрит на меня разными глазами. Он видит меня. Он видел меня, — а! — когда мы были в городе. С музыкой, и сладкой едой, и танцами, — он задумчиво почесал щеку, и я услышала, как скребут щетину ногти. Значит, он старше, чем я думала, но все еще выглядит как мальчик. — Я хочу у нас такой же праздник, с танцами, песенками и сладостями. Почему у нас не бывает праздников, лингстра?