Робин Хобб – Странствия Шута (страница 14)
Он наклонил голову.
— Но кажется, она реальна.
— Я не знаю, — признался я. — За все эти годы я ничего не чувствовал. Иногда я думал, что ты можешь быть мертв, а иногда верил, что ты уже совершенно забыл нашу дружбу.
Я помолчал.
— Кроме той ночи, когда в моем доме убили твоего курьера. На том резном камне, что ты оставил для меня, я увидел кровавые отпечатки пальцев. Я взял его, чтобы убрать их и, клянусь, что-то произошло.
— Ох…
Он затаил дыхание. Какое-то время он незряче смотрел перед собой. Потом вздохнул.
— Вот как. Теперь я понимаю. Тогда я не знал, что это было. Не знал, что один из посланных мной добрался до тебя. Они… Я тонул в боли, и вдруг появился ты, коснулся моего лица. Я закричал, умоляя помочь мне, спасти или убить меня. А ты пропал.
Он слепо моргал.
— Это был ночью…
Внезапно он задохнулся и облокотился на стол.
— Я сломался, — признался он. — В ту ночь я и сломался. Не они сломали меня, не боль, ложь и голод. Тот момент, когда ты появился и пропал… вот что меня сломало, Фитц.
Я молчал. Что значит — он сломался? Он говорил мне, что, мучая его, Слуги хотели узнать, где его сын, о котором он ничего не знал. Для меня это была сама страшная часть его рассказа. Истязаемый, скрывающий знание, сохраняет небольшой контроль над своей жизнью. Истязаемый, который ничего не знает, не способен ничего предложить мучителям. У Шута ничего не было. Ни инструмента, ни оружия, ни знания, чтобы прекратить или уменьшить свои страдания. Шут был бессилен. Как он мог сказать им то, чего не знал?
— Через какое-то время, — заговорил он, — очень долгое время, я понял, что от них не слышно ни звука. Вопросы кончились. Но я отвечал. Рассказал все, что они хотели знать. Я выкрикивал твое имя, снова и снова. Так они и узнали.
— Узнали что, Шут?
— Узнали твое имя. Я предал тебя.
Стало ясно, что сознание его помутилось.
— Шут, ты не сказал им ничего, чего бы они уже не знали. Их охотники уже побывали там, в моем доме. Они преследовали твоего курьера. Только так кровь могла попасть на камень. Когда ты почувствовал меня, они уже знали, где я.
Я говорил это, мысленно возвращаясь к той далекой ночи. Охотники Слуг преследовали его курьера до моего дома и убили ее там прежде, чем она смогла донести слова Шута до меня. Это было очень давно. Но всего несколько недель назад другая из его курьеров добралась до Ивового леса и передала его предупреждение и просьбу ко мне: найти его сына. Спрятать его от охотников. Умирая, девушка настаивала, что ее преследуют, что охотники идут по ее горячим следам. Тем не менее, я не нашел никаких признаков этого. Или же я просто не узнал их? Следы копыт на пастбище, сломанный забор. Тогда я отбросил это как совпадение, ведь понятно, что если бы они следили за курьером, они бы как-то попытались выяснить ее судьбу.
— Их охотники не искали тебя, — настаивал Шут. — Думаю, они преследовали свою жертву. Но они тебя не искали. Слуги, которые пытали меня в то время, не представляли, где их охотники. И пока я не начал выкрикивать твое имя, снова и снова, они не знали, насколько ты важен. Они думали, что ты просто мой Изменяющий. Просто тот, кого я использовал. И они отступились… Ведь именно этого они и ожидали. Изменяющий для них всего лишь инструмент, а не верный спутник. Не друг. Не кто-то, кто связан с сердцем пророка.
Мы оба помолчали.
— Шут, я чего-то не понимаю. Ты говоришь, что ничего не знаешь о своем сыне. И все-таки, видимо, считаешь, что он должен где-то быть, полагаясь на слова тех, кто пытал тебя. Почему ты думаешь, что они знали об этом ребенке больше тебя?
— Потому что у них есть сто, или тысяча, или десять тысяч пророчеств о том, что если я преуспею как Белый Пророк, то такой наследник придет за мной. Тот, кто посеет в мире громадные перемены.
Я осторожно заговорил. Мне не хотелось огорчать его.
— Но были тысячи пророчеств, которые говорили, что ты умрешь. А ты не умер. Можем ли мы быть уверены, что этот предсказанный сын реален?
Какое-то время он сидел, не шевелясь.
— Я не могу позволить себе сомневаться в этом. Если мой наследник существует, мы должны найти и защитить его. Если я откажусь принять возможность его существования, а он действительно существует, и они найдут его, то его жизнь станет страданием, а смерть — трагедией для всего мира. Так что я должен верить в него, даже если не могу точно сказать, как мог появиться такой ребенок.
Он смотрел в темноту.
— Фитц… Там, на рынке. Кажется, я припоминаю: он был там. Когда я прикоснулся к нему, я моментально его узнал. Своего сына, — он неровно вздохнул, его голос задрожал. — Вокруг нас стало светло и ясно. Я не только прозрел, я мог видеть все возможности, пронизывающие этот момент. Все, что мы могли бы изменить вместе.
Его голос становился слабее.
— Не было никакого света. Зимний день повернул к вечеру, и единственным человеком рядом с тобой была… Шут? Что такое?
Он откинулся на спинку кресла и спрятал лицо в руках. Затем подавленно произнес:
— Мне плохо. И… на спине что-то мокрое.
Мое сердце замерло. Я подошел и встал позади его кресла.
— Наклонись вперед, — спокойно предложил я.
На удивление, он меня послушался. Спина его рубашки была мокрая, но не от крови.
— Задери рубашку, — попросил я его, и он попытался это сделать.
Я помог ему обнажить спину, и он снова подчинился. Я высоко поднял свечу.
— О, Шут, — вырвалось у меня прежде, чем я смог усмирить голос.
Большая красная опухоль рядом с позвоночником лопнула, и по шрамам и выпирающим костям бежала тонкая грязная струйка.
— Сиди спокойно, — сказал я ему и отошел к огню за теплой водой. Я смочил салфетку, выжал ее и предупредил Шута: «Приготовься!», прежде чем прижать ее к нарыву. Он громко зашипел, а затем опустил голову на скрещенные руки.
— Похоже на гнойник. Сейчас он открыт и течет. Думаю, это хорошо.
Он слегка вздрогнул, но промолчал. Я не сразу понял, что он потерял сознание.
— Шут? — я коснулся его плеча.
Нет ответа. Я потянулся Скиллом и нашел Чейда.
Наверное, не стоит больше никого впутывать. Лучше будет, если мы справимся сами, как нередко справлялись и раньше. Пока он не ощущал боли, я зажег больше свечей, чтобы стало светлее, и принес таз. Очистил рану, как смог. Когда я протер ее губкой и жидкость вытекла из нее, опухоль стала мягкой. Это не кровь.
— Ничем не отличается от лошади, — не слыша себя, пробормотал я сквозь стиснутые зубы.
Очищенный, раскрытый гнойник зиял на его спине, будто ужасный распахнутый рот. Он стал глубже. Я заставил себя осмотреть измученное тело Шута. На нем были и другие гнойники. Они вздувались, некоторые блестящие и почти белые, другие красные и воспаленные, окруженные сетью темных прожилок.
Я смотрел на умирающего. Он пережил слишком многое. Думать, что еда и отдых как-то приблизят его выздоровление — это безумие. Они лишь продлят его агонию. Яды, разрушавшие его тело, невероятно распространились. Он мог умереть прямо сейчас.
Я коснулся его шеи, положив два пальца на точки, где слышен пульс. Его сердце все еще билось, я чувствовал слабые толчки крови. Я закрыл глаза и провел пальцами, погружаясь в особое упоение этого спокойного ритма. Волна головокружения прошла через меня. Я рано встал и слишком много выпил на празднике, не считая бренди, выпитого вместе с Шутом. Вдруг я ощутил себя старым и обессилившим. Мое тело стонало от прошедших лет и работы, которой я требовал от него. Древняя, знакомая боль шрама от стрелы в спине, рядом с позвоночником, проснулась и сильно запульсировала, будто чей-то палец настойчиво раздражал старую рану.
Только шрама этого давно не было. И боли от него тоже. Это понимание прошелестело в моем сознании светом от первых снежинок на окне. Я не предвидел, но принял то, что происходит. Замедлив дыхание, я затих в своей собственной шкуре. В нашей шкуре.
Я вытянул сознание из своего тела в тело Шута и услышал мягкий стон раненного человека, потревоженного в глубоком сне.
Но даже одно упоминание о секретах вспугнуло его. Он слабо сопротивлялся, но я не двигался и не думаю, что он смог бы найти меня. Когда он затих, я позволил своему сознанию ощупать его тело.
Я открылся для боли от раны на спине. Опустошенный гнойник оказался не столь опасным, как другие, воспаленные. Их яды проникали в плоть, и у Шута не было сил бороться с ними.
Я отодвинул, оттолкнул их.
Это оказалось легко. Я тщательно работал, спрашивая себя, сколько же плоти могу взять у него? В каком-то другом месте я прижал пальцы к ранам и потянул яд. Горячая кожа, напряженная до предела, открылась под моим прикосновением, и яд вытек. Я использовал силу Скилла, не зная, что ее можно так использовать, но в тот момент это казалось вполне естественным. Конечно, именно так и должно быть. Конечно, Скилл может делать так.
— Фитц.
— Фитц!