Робин Хобб – Странствия Шута (страница 12)
Женщина, которую они называли Двалия, уже подошла к саням и устраивала новое гнездо из мехов и одеял. Я потянулась к ней, и она посадила меня между ног, обнимая и согревая мою спину. Мне не хотелось быть так близко к ней, но я опять увязла. Шан мешком забросили внутрь и прикрыли кучей одеял. Оставленная в покое, она перестала дергаться и замерла, как мертвец. Кусочек ее юбки зацепился за край саней. Красный лоскутик — насмешливый язычок.
Кто-то прикрикнул на лошадей, и они двинулись. Я откинулась назад. Я слушала топот копыт, приглушаемый падающим снегом, скрип широких деревянных полозьев и затухающий треск пламени, пожиравшего конюшни. Люди Ивового леса, мои люди медленно возвращались в поместье. Они не смотрели на нас. Мы вышли на длинную подъездную аллею, ведущую прочь от дома, оставив позади пламя горящих конюшен. Фонари качались, пузыри света плясали вокруг нас, пока мы катились под арками перегруженных снегом берез.
Я даже не знала, что человек-в-тумане тоже в санях, пока он не заговорил с Двалией.
— Вот и все, — сказал он и глубоко удовлетворенно вздохнул. Несомненно, это мальчик, подумала я. Его голос звучал по-мальчишечьи: — И теперь мы можем вернуться домой, подальше от холода. И убийств. Лингстра Двалия, я и не представлял, что потребуется столько убийств.
Я почувствовала, как она повернула голову, чтобы посмотреть за спину возницы, туда, где он сидел. Она заговорила тихо, будто боялась меня разбудить. Но я не спала. Я не осмелилась спрятаться в сон.
— Мы не собирались никого убивать там. Но ведь мы видели, что избежать смертей почти невозможно. Нам пришлось использовать то, что имеем, а Эллик полон горечи и ненависти. Богатство и наслаждения, которые он ожидал от старости, ускользнули. Он потерял положение, состояние, удобства. И обвиняет в этом весь мир. Он хочет за несколько лет вернуть то, что приобретал всю жизнь. И поэтому он всегда будет более жестоким, более жадными, более безжалостным, чем нужно. Он опасен, Винделиар. Никогда не забывай этого. Особенно он опасен для тебя.
— Я не боюсь его, лингстра Двалия.
— А стоило бы.
Ее слова прозвучали предупреждением и упреком. Ее руки задвигались, натягивая на нас еще больше одеял. Мне было противно прикосновение ее тела, но я никак не могла найти в себе силы отодвинуться. Сани рванулись вперед. Я смотрела на мелькающие деревья Ивового леса. Мне даже не хватило духу попытаться расплакаться на прощание. У меня не осталось никакой надежды. Отец не узнает, куда я пропала. Мои собственные люди отдали меня, просто постояв и вернувшись обратно в дом. Никто не закричал, что они не позволят мне уйти. Никто не пытался отбить меня у похитителей. Я столкнулась с результатом моей необычности: я действительно никогда не принадлежала им. Такая потеря была небольшой ценой за то, чтобы налетчики оставили поместье без большой резни. И это правильно. Я была рада, что они не стали драться из-за меня. Хотела бы я, чтобы нашелся способ спасти Шан, не увозя ее со мной.
Краем глаза я уловила движение. Качающиеся фонари превращали деревья по краям дороги в слитки чугунной черноты на снегу. Но это было движение, рожденное вне света. Это движение казалось стоящим снегом, зажимающим рукой черную кровь, а поверх него — бледностью с вытаращенными глазами. Я не повернула головы, не закричала, не сбила дыхания. Ничему во мне не позволила предать Персеверанса, стоящего в моем плаще и глядящего нам вслед.
Глава четвертая
История Шута
Лестница оказалась круче, чем я помнил. В свою старую спальню я вошел осторожно, как и подобает былому убийце. Я запер дверь, положил в огонь дров и какое-то время обдумывал возможность просто забраться в постель и уснуть. Потом задернул шторы и осмотрел место их крепления к стержню. Да, теперь я видел то, что ускользало от меня все эти годы. Еще один рывок — и панель двинулась, ни щелчком, ни шелестом не выдав себя. И только когда я нажал на нее, качелька бесшумно открылась, и передо мной предстала узкая темная лестница.
Я медленно зашагал по ступеням, то и дело спотыкаясь и цепляясь изогнутыми носками туфель. В старой мастерской Чейда уже побывал Эш. Наши грязные тарелки исчезли, на краю очага кипел новый горшок с едой. С тех пор, как я ушел, Шут не двигался. Я с тревогой пересек комнату и склонился над ним.
— Шут?
Он с криком раскинул руки и сел, съежившись и прикрываясь поднятыми вверх ладонями. Одна из них вскользь ударила меня по щеке. Я отшатнулся от постели, а он жалобно закричал:
— Простите! Не бейте меня!
— Это просто я. Просто Фитц.
Я говорил спокойно, стараясь не выдать боль голосом. «Эда и Эль, Шут, оправишься ли ты когда-нибудь после пережитого?»
— Прости, — повторил он, задыхаясь. — Прости меня, Фитц. Когда они… они всегда резко будили меня. И не позволяли проснуться самому. Я так боялся сна, что кусал себя, лишь бы не заснуть. Но в конце концов всегда засыпал. Тогда они будили меня, иногда — всего через несколько минут. Маленьким колючим клинком. Или раскаленной кочергой.
Его гримаса отдаленно напоминала улыбку.
— Теперь мне противен запах огня.
Он опустил голову на подушку. Ненависть вспыхнула во мне и прошла, оставив пустоту. Я не в силах отменить то, что они сделали с ним. Вскоре он повернул ко мне голову и спросил:
— Сейчас день?
Слова застряли в моем пересохшем горле. Я откашлялся.
— Либо глубокая ночь, либо раннее утро, в зависимости от того, как ты смотришь на это. Последний раз мы разговаривали вчера утром. Ты проспал все это время?
— Я точно не знаю. Иногда мне трудно понять. Дай мне несколько минут, пожалуйста.
— Хорошо.
Я отступил в дальний конец комнаты, и старательно не обращал на него внимания, пока он, шатаясь, ковылял от кровати. Он нашел дорогу к уборной, а когда вышел, спросил, есть ли вода для умывания.
— В кувшине рядом с миской на стойке у кровати. Но, если хочешь, я могу немного подогреть ее для тебя.
— О, теплая вода, — с трепетом произнес он, будто я предложил ему золото и драгоценности.
— Подожди, — ответил я.
Я приступил к работе. Он на ощупь нашел кресло у камина и сел. Меня удивила скорость, с какой он изучил комнату. Когда я принес теплую воду и ткань, он сразу потянулся к ним, и я понял, почему он молчал: он слушал, что я делаю. Пока он умывал изрезанное шрамами лицо и несколько раз протер глаза, очищая ресницы от липкой слизи, я чувствовал, будто подглядываю за ним. Когда он закончил, глаза его стали чище, но красные ободки по краям никуда не делись.
Я заговорил без извинений и объяснений:
— Что они сделали с твоими глазами?
Он положил ткань обратно в миску и сжал израненные руки, слегка растирая опухшие суставы пальцев. Я убирал со стола, он молчал. Что ж, ладно. Еще рано.
— Ты голоден? — спросил я его.
— Пора есть?
— Если ты голоден, то пора есть. Я уже сыт. И выпил даже больше, чем стоило.
— У тебя правда есть еще одна дочь, кроме Неттл? — неожиданно спросил он.
— Правда, — я сел в кресло и снял один ботинок. — Ее зовут Би. Сейчас ей девять.
— Правда?
— Шут, какой смысл мне лгать?
Он не ответил. Я протянул руку и расстегнул второй ботинок. Разувшись, я вытянул ноги. Левую голень так резко свело, что я вскрикнул от боли и бросился растирать ее.
— Что случилось? — тревожно спросил он.
— Нелепые ботинки, спасибо Чейду. Высокие каблуки и острые завернутые носки. Если бы ты мог их увидеть, тебе стало бы смешно. Ох, а у жакета юбка длинная, почти до колен. И пуговицы в форме маленьких синих цветочков. А шляпа — как болтающийся мешок. Не говоря уже о курчавом парике.
Легкая улыбка искривила его рот. Потом он серьезно сказал:
— Ты даже не представляешь, как бы я хотел увидеть все это.
— Шут, не из праздного любопытства я интересуюсь твоими глазами. Понимание того, что с тобой сделали, поможет мне вылечить тебя.
Молчание. Я снял шляпу и бросил ее на стол. Встав, я начал расстегивать жакет. Он всего лишь немного жал в плечах, но мне вдруг стало нестерпимо это давление. Сбросив его на спинку кресла, я с облегчением вздохнул и снова сел. Шут поднял шляпу. Его руки изучали ее. Затем он надел ее, вместе с париком, на свою голову. С видимой легкостью он оправил волосы, а потом без особых усилий придал шляпе изящный изгиб.
— На тебе она выглядит гораздо лучше.
— Мода меняется. У меня была почти такая же шляпа. Много лет назад.
Я ждал.
Он тяжело вздохнул.
— Что я тебе рассказывал, а что нет? Фитц, в моей мгле разум скользит туда-сюда, до тех пор, пока я полностью не перестаю доверять самому себе.
— Ты рассказал мне очень мало.
— Правда? Может быть, это ты знаешь очень мало, но уверяю тебя, в той камере, ночь за ночью, я рассказывал тебе все очень долго и подробно.
Кривая ухмылка. Он снял шляпу и положил ее на стол, где она присела на парик, как ослабевшее животное.
— Каждый раз, когда ты задаешь мне вопрос, я удивляюсь. Ведь я так часто чувствовал тебя рядом.
Он покачал головой, потом откинулся на спинку кресла и какое-то время, казалось, рассматривал потолок. Потом заговорил в темноту.
— Мы с Прилкопом покинули Аслевджал. Ты это знаешь. Мы отправились в Баккип. А вот о чем ты не знаешь — это о том, что мы использовали Скилл-колонны для перехода. Прилкоп сказал, что научился этому у своего Изменяющего, а у меня оставались посеребренные кончики пальцев с тех пор, как я прикоснулся к Верити. Попав в Баккип, я не смог удержаться от соблазна увидеть тебя в последний раз перед окончательным прощанием, — он фыркнул от собственной глупости. — Судьба обманула нас обоих. Мы немного задержались, но Прилкопу очень хотелось пуститься в дорогу. Он дал мне десять дней, ведь, как ты помнишь, я был еще слишком слаб, и он счел, что опасно слишком часто использовать колонны. Но через десять дней он начал настаивать на отъезде. Каждый вечер он убеждал меня, что пора ехать, упирая на то, что я знал и сам: что мы с тобой уже закончили работу, а это и была моя миссия. Наше время прошло, и прошло давно. Чем дольше мы оставались рядом, тем больше было шансов привести в мир нежелательные перемены. И в конце концов он убедил меня. Но не полностью. Вырезая нас, я знал, что это опасно, я знал, что это даже в чем-то самовлюбленно. Нас, трех, какими мы когда-то были. Ты, Ночной Волк и я. Я сделал Скилл-камень и впечатал в него прощальные слова. И оставил тебе этот подарок, зная, что когда ты коснешься его, я почувствую тебя.