Робин Хобб – Странствия Шута (страница 103)
— Ты пришел ко мне домой. Ты украл мой меч. Ты изнасиловал женщин в моем доме. Я не собираюсь убивать тебя, но, когда я закончу, ты больше никого никогда не изнасилуешь.
Он раскрыл рот. Я коснулся пальцем своих губ.
— Тише. Я задам тебе вопрос. Ты ответишь сразу же. Ты понимаешь меня?
Он тяжело дышал.
— Ты еще можешь остаться мужчиной.
Это была ложь, но он очень хотел верить. Я увидел в его взгляде эту надежду.
— Из моего дома ты украл ребенка. Я здесь, чтобы забрать ее. Где она?
Он широко раскрыл глаза. Затем покачал головой. От ужаса он говорил еле слышно:
— Нет, мы увезли не девочку.
Я внимательно посмотрел на него. Провел ножом по своей ноге, правя лезвие. Он наблюдал за этим действием.
— Увезли. Тебя видели. Я знаю, что это правда.
Эх, ну и дурак я.
— Ты думал, что она мальчик. Вы украли женщину, и вы украли мою маленькую девочку. Где они?
Он долго смотрел на меня, потом заговорил медленно, может быть от боли, может быть, чтобы убедиться, что я его понимаю.
— Был большой бой. Многие из нас сошли с ума. У нас были пленницы… — его глаза внезапно затуманились. — Они убежали. Остальные погнались за ними. Когда их поймают, то вернутся.
— Сомневаюсь, — улыбнулся я. — Держу пари, они тоже не вспомнят командира Эллика. Каждый из них забрал что смог, полагаю. Зачем возвращаться, чтобы поделиться с тобой? Кто ты для них? Ах да, может, лошади. Они могут вернуться, чтобы забрать лошадей. А тебя оставят здесь. Расскажи мне о ребенке, которого ты украл. И про женщину, которую ты пытался изнасиловать.
Я тщательно выговаривал каждое слово на его родном языке.
Он покачал головой.
— Ничего я не делал. Не было никакой маленькой девочки. Мы забрали только…
Я наклонился вперед. Улыбнулся.
— Думаю, что насильник должен выглядеть как насильник, а не просто как красавчик.
Я прижал кончик ножа к его левому глазу. Он перестал дышать и замер, думая, что это просто угроза. Глупец. Я разрезал его лицо, от глаза до челюсти. Он закричал и дернулся в сторону. Кровь начала заливать его шею. Я видел, как закатились его глаза, когда он собрал все силы, чтобы не упасть в обморок. Ведь обморок, насколько я знал, не имеет никакого отношения к мужеству. Отмерьте правильную меру боли — и кто-то обязательно потеряет сознание. Я же хотел только, чтобы он начал по-настоящему бояться меня. Я наклонился и приложил кончик ножа к его паху. Теперь он знал, что некоторые мои действия — не просто угроза.
— Нет! — крикнул он и попытался отодвинуться.
— Просто расскажи мне о женщине в красном платье и о ребенке с ней.
Он сделал три медленных вдоха.
— Правду, — подсказал я ему и немного надавил на нож. Мои ножи всегда очень острые. Этот распорол ткань его брюк.
Он попытался заползти глубже в сугроб. Я наклонился к нему ближе, и он замер.
— Расскажи мне все, — предложил я.
Он посмотрел вниз и коротко, быстро задышал.
— Там были маленькие девочки, дома. Пандоу любит таких. Он взял одну или больше. Я не думаю, что он убил их. Мы никого из них не увезли, — он скривился. — Мы вообще мало что увезли из этого дома. Я взял меч. Но мы взяли двух пленников. Мальчика и его служанку. Вот и все.
Я видел, как в нем родилось замешательство, когда он попытался собрать свои воспоминания о налете, не вспомнив об Эллике.
— Где мальчик и его служанка? — Мой нож увеличил разрез на ткани.
— Мальчик? — повторил он, будто забыл, о чем только что говорил. — Мальчик сбежал. Остальные тоже разбежались. Они носились туда-сюда и орали.
— Подожди! — я поднял руку. — Расскажи по порядку, что случилось, когда вы потеряли пленников. С самого начала.
Я поднял лезвие, и он глубоко вздохнул. Но я по-кошачьи быстро приблизился к нему. И прижал кончик ножа под здоровым глазом. Он поднял окровавленные руки, стараясь защититься.
— Не стоит, — ответил я, и вынудил его опрокинуться на снег. Затем сделал надрез. Не глубокий, но достаточный, чтобы вырвать у него короткий вскрик.
— Тише, — сказал я. — Теперь рассказывай.
— Была ночь. Мы были пьяны. Праздновали.
Внезапно он замолчал. Что-то хотел утаить?
— Что праздновали?
Он сделал несколько вдохов.
— У нас был пленник. Тот, который мог делать магию. Мог заставить людей не видеть нас… — и снова замолчал, пытаясь сложить свои отрывочные, беспорядочные воспоминания.
— Я тебя ненавижу, — бодро произнес я. — Мне нравится причинять тебе боль. Возможно, ты не захочешь дать мне еще повод поранить тебя, — я поднял голову. — Насильнику не обязательно быть красивым. Ему не нужен нос. Или уши.
Он зачастил:
— У нас был толстый человек. Мужчина, похожий на мальчика. Винделиар. Тот, кто может заставить вас забыть что угодно. Мы отделили его от бледных людей и убедили, что пора развлечься. Что можно использовать его магию для всего, что ему хочется. Мы хотели сделать его похожим на нас и заставить думать, что мы его друзья. И это сработало. Он принес бы больше, чем любой другой, больше всего, что они нам предлагали. Мы собирались привезти их обратно в Чалсед и продать на рынке, а волшебника оставить себе.
Получилась большая история, но меня это не интересовало.
— Вы отмечали. Что же случилось потом?
— Я захотел женщину. Я не должен был просить об этом. Но они были добычей, а я имел право на свою долю, а их было много. Но у нас их не было… — и слова иссякли. Не способный вспомнить Эллика, он не знал, почему они работали на женщин, не говоря уже о том, почему он воздержался от насилия. — Мне отдали самую уродливую. Мы вообще думали, что она не баба. Но она была единственной… — он снова замолчал. Я не мешал собирать ему отрывки воспоминаний. — Она начала кричать прежде, чем я коснулся ее. Она сильно вырывалась, когда я попытался раздеть ее. Если бы она так не делала, я бы тоже не сделал… я не делал ничего, чего что нельзя делать с бабами. Ничего, что могло убить ее! А она кричала и кричала… И кто-то притащил Винделиара… наверное. Я не знаю. Что-то произошло. Ох. Женщина, старая, толстая, мы хотели взять ее. Но потом… И все сошли с ума. Мы гонялись за ними, охотились… и кровь… а потом мы пошли друг против друга. Братья по оружию. Мы ели вместе, сражались бок о бок четыре года. Но тот, которого она привезла с собой, тот, который может заставить крестьян не видеть нас? Он пошел против нас и заставил забыть о нашем братстве. Все, что я мог вспомнить тогда, это обиды, случаи, когда они обманывали меня в кости, или брали женщину, которую я хотел, или ели больше, чем заработали. Я хотел убить каждого из них. Убил двух. Двух моих братьев. Двух, которым я давал слово. Один ранил меня в ногу прежде, чем я покончил с ним. Чриддик. Он это сделал. Я пять лет знал его. Но я дрался и убил его.
Теперь слова лились потоком, и он забыл про боль. Я не прерывал его. Где в ту сумасшедшую ночь была моя маленькая девочка? Где были Би и Шайн? Лежали в снегу, за лагерем? Их схватили и увели с собой убежавшие наемники?
— Это те, кто нанял нас, бледные, белые? Не они это сделали с нами. Они никогда бы не полезли к нам. Они слабы, с оружием не умеют, не выносят долгой дороги и холода. Всегда просили нас идти медленнее, больше отдыхать, больше еды. И мы это делали. Почему? Почему воинами командовала сопливая баба и молокосос? Они навязали нам грязную магию. Они сделали из нас меньше, чем воинов. Принесли нам позор. А потом натравили друг на друга, — он всхлипнул и закричал: — Они украли нашу честь!
Надеялся на мое сочувствие? Он был жалок, но не вызывал у меня жалости.
— Мне глубоко плевать на твою потерянную честь. Ты забрал женщину и ребенка. Что с ними стало?
Он снова замолчал. Мой нож двинулся, надрезая нос. Носы обильно кровоточат. Он откинулся назад и поднял руки, защищаясь. Я порезал их обе, и он вскрикнул.
— Ублюдок! Ты, трусливый ублюдок! У тебя нет чести воина. Ты знаешь, что я не могу ответить тебе, иначе не посмел бы такого делать!
Я даже не смеялся. Я прижал нож к его горлу. Чуть сильнее, и он откинулся в снег. Из моего рта вырвались слова:
— Разве женщины моего поместья знали твою воинскую честь, когда ты насиловал их? Моя маленькая кухонная девочка считала вас благородными, когда бежала от твоего друга Пандоу? Честью ли было перерезать горлом моим невооруженным конюхам?
Он попытался отодвинуться от кончика ножа, но я все время держал его рядом. С покалеченной ногой он уже не мог бежать, как и моя маленькая девочка с кухни. Он поднял окровавленные руки. Я опустил колено на его поврежденную ногу. Он задохнулся от боли и невнятно заговорил:
— Они не воины! У них нет воинской чести. Все знают, что у баб нет чести! Они слабы! Их жизнь не имеет никакого значения, кроме того, что придумали мужчины. А другие — они были слугами, рабами. Не воины же. Она была даже не похожа на бабу! Уродливая и не похожая на нормальную бабу!
Он закричал, когда мой клинок спился глубже и распорол кожу на шее. Осторожней. Еще рано.
— Странно, — тихо произнес я, когда он иссяк.
Я поднес нож к его лицу. Он поднял руки. Я покачал головой.
— Мои женщины придали смысл моей жизни: я сделал больно тем, кто сделал больно мне. Невзирая на их мнимую честь. Воины, насилующие и убивающие беспомощных, не имеют чести. Они теряют честь, когда крадут детей. Если бы не мои женщины, женщины моего поместья и мои слуги, я бы счел бесчестным делать это. Расскажи мне. Сколько времени вам понадобилось, чтобы измучить одну из женщин моего дома? Пока мой нож играет с твоим лицом.