Робин Хобб – Странствия Шута (страница 105)
Таким образом Любимый остается единственным членом своего рода, который есть в наших записях. Наши старания, направленные на то, чтобы он зачал ребенка для нас, тоже оказались напрасными. Он упрям, иногда жесток, любит спорить и наводить смуту среди других Белых, если ему разрешить общаться с ними. Когда было решено отметить его, чтобы легко узнать в любом уголке мира, и ему сделали татуировку, он яростно сопротивлялся и даже пытался выжечь ее со своей спины.
На мой взгляд, его необходимо устранить, хотя безусловно, это слишком суровое решение. Даже описания его снов должны быть убраны из обычных списков и отложены в отдельные записи, поскольку я считаю их сомнительными. Его бунт не знает границ, он не проявляет никакого уважения. Я считаю, что он никогда не станет полезным для нас. Напротив, он будет все ломать, станет разжигать мятежи, нарушит порядок и мир Клерреса.
Первые полтора дня бегства от Двалии для нас с Шан были тяжелыми. В первую ночь мы нашли дерево и съежились под ним, дрожа от ужаса и холода. Рядом со стволом крупной ели земля была голой, покрытой только толстым ковром опавших иголок. Опущенные ветки походили на стены палатки. Мы не замели следы, которые оставили, пробираясь сюда, и могли только надеяться, что никто не попытается выследить нас.
До нас доносились вопли, сердитые крики и странный звук, который я никак не могла узнать.
— Мечи звенят? — тихо спросила я Шан.
— Бледные люди не носят мечи.
— Может, они схватили кого-то.
— Что-то сомневаюсь. Вот. Положи плащ на землю, сядем на него. Я сниму свой плащ, ты сядешь ко мне на колени, и мы укутаемся. Так будет теплее.
Доброта этого предложения поразила не меньше его практичности. Когда мы устроились, я спросила:
— Откуда ты узнала об этом?
— Однажды, когда я была совсем маленькой и мы с бабушкой возвращались из гостей, колесо экипажа попало в выбоину и сломалось. Была зима, ночь, кучер должен был уехать, чтобы найти помощь. Она укутала меня в свою шубу, чтобы согреть, — ответила она над моей головой.
Так-так. В ее детстве были поездки в экипажах и добрая бабушка.
— Значит, не вся твоя жизнь была кошмаром, — сказала я.
— Не вся. Только последние четыре или пять лет.
— Я хотела бы, чтобы и они были хорошими, — прошептала я, и странно было произнести это. Я чувствовала себя ближе к ней, будто я стала старше этой ночью, или она — младше.
— Чшш! — шикнула она на меня, и я замолчала. Возбужденные и злые крики все еще сновали по лесу. Протяжный визг разорвал воздух, затих и снова зазвенел. Я думала, что это никогда не кончится. Я спрятала лицо в Шан, а она обняла меня. И даже сжавшись так, мы не могли согреться. Темнота и лес казались такими огромными, что я ощущала нас как упрямый орешек, который они схватили и пытаются разломать холодом. Я слышала, как проскакала лошадь, она прошла мимо нас, и, хоть не так уж и близко, я задрожала от страха. В любой момент я ждала, что кто-то закричит, что нашел нас. Они схватили бы и вытащили нас, и Двалия уже не смогла бы им помешать. Или придут Винделиар и Двалия с его кошмарной ложью и ее мягкими, бездушными руками, и будут утверждать, что мы Слуги. Я зажмурилась и мечтала чем-нибудь заткнуть уши.
— Мы должны поспать, если сможем, — прошептала я. — Завтра нам придется идти быстро и далеко.
Шан уперлась спиной в ствол дерева.
— Тогда спи, — сказала она. — Я посторожу.
Был ли смысл сторожить? А вдруг нас на нас наткнутся один или двое? Может быть, мы сможем убежать. Или драться. И убить их. Я замерзла, дрожала, но почему-то заснула.
Я проснулась среди ночи от того, что Шан трясет меня.
— Слезь с моих ног. Они онемели, — прошептала она.
Мне не хотелось сползать с ее колен. Когда я задвигалась, она открыла плащ и толика тепла, накопленного моим телом, ускользнула в ночь. Шан потянулась и тихо застонала, передвигая ноги.
— Сядь рядом со мной, — предложила она. Она вытащила одну руку из белого шерстяного жакета, и я пробралась к ней. Я сунула руку в пустой рукав, Шан обняла меня. Сидеть на твердой холодной земле было неудобно. Я натянула свой плащ и как смогла обернула его вокруг нас. Мы съежились. Ночь стала холоднее, темнее и тише. Две совы начали перекликаться, и я снова погрузилась в дрожащий сон.
Вздрогнув, я проснулась. Пальцы ног онемели, низ тела болел, ныла спина от холода. Я спрятала лицо в мех жакета, но одно из моих ушей совсем замерзло. Сквозь заснеженные ветки, защищавшие нас ночью, пробился утренний свет. Я прислушалась, но услышала только птичьи крики.
— Шан. Ты не спишь?
Она не шелохнулась, и я с ужасом подумала, что она замерзла насмерть.
— Шан! — мягко и настойчиво потрясла я ее. Она резко подняла голову и посмотрела на меня, не узнавая. Затем встряхнула головой и все вспомнила.
— Слушай! — прошипела она.
— Я слушала, — тихо ответила я. — Ничего, кроме птиц. Думаю, мы должны встать и постараться уйти подальше отсюда.
Мы неуклюже завертелись. Здесь, под ветками, выпрямиться было сложно. Мне было трудно выпутаться из ее жилета, вытащить из-под нее свой плащ и натянуть его на себя. Он был холодный и весь утыкан иголками. Внезапно я поняла, что голодна и очень хочу пить.
Я выползла из-под дерева, Шан пролезла за мной. Зимний день был ярким и прозрачным, и какое-то время я просто стояла, ослепленная. Затем зачерпнула горсть снега и положила в рот. Он растаял, но воды оказалось мало. Я наклонилась, чтобы набрать еще.
— Не бери сразу много. Станет еще хуже.
Совет Шан был хорош. Я не могла бы объяснить, почему это рассердило меня. Я взяла еще одну маленькую горсть снега.
— Нам нужно найти дорогу домой, — продолжила она. — По следам саней идти нельзя. Если нас ищут, это первое, что будут ждать от нас.
— Если нас ищут?
— Мне кажется, солдаты поссорились со Слугами. Слуги по-прежнему будут искать тебя, если хоть кто-то из них выживет. Но мы можем надеяться, что хоть солдаты про нас забыли.
— Разве мы не можем пойти в город и попросить помощи? Или постучаться в один из домов?
Она медленно покачала головой.
— Они делали что-то плохое в том городе. И заставили людей забыть о том, что были там. Не думаю, что нам стоит туда идти. Потому что, скорее всего именно этого они и ожидают от нас. И не стоит стучаться в двери и просить помощи. Сегодня мы уйдем как можно дальше отсюда, но на дороге будем слишком заметными, а они могут начать расспрашивать людей.
Все, что она говорила, имело смысл, но я не хотела, чтобы она одна отвечала за все, что мы сделаем. Я задумалась, пытаясь рассуждать так же по-умному, как она.
— Мы должны идти там, где не проедут сани. И где лошадь не пройдет. Через кустарники. Или по обрывам.
— В какой стороне дом, как ты думаешь?
— Я не уверена, — ответила я и посмотрела на затянутое облаками небо.
Шан огляделась, а потом, почти наугад, сказала:
— Мы пойдем туда.
— А если так мы забредем в глубину леса и умрем там от голода и холода?
Она посмотрела на меня.
— Лучше это, чем снова попасть в их руки. Если хочешь пойти по следам наших саней и проверить, не найдут ли тебя, будь любезна. А я пойду так.
И она пошла. Через вздох я двинулась за ней. По неровной тропе, которую она делала, идти было легче, чем по рыхлому снегу. Путь, выбранный ею, привел нас на холм, потом вниз, все дальше от лагеря наемников, и какое-то время казалось, что все хорошо. Пока мы шли, холм становился все круче, а кусты — более густыми.
— Внизу будет ручей, — предположила я.
— Может быть, — согласилась она. — Но сани здесь не пройдут, и вряд ли смогут пролезть лошади.
Прежде чем мы достигли дна, наклон стал слишком крутым, и несколько раз мы просто скатывались вниз. Я боялась, что один раз покатившись, мы упадем в воду, но на дне мы нашли только узкий, почти полностью скованный льдом ручеек. Озерца открытой воды мы легко перепрыгивали. Они напомнили мне о жажде, но я не стала трогать ледяную воду, а съела еще одну горсть снега. Казалось, я тащу на себе целую палатку, таким тяжелым стал мой плащ. На его подоле собрался большой сугроб, утяжеляя мою ношу.
Шан повела нас по тропинке, двигаясь против течения, пока не нашла пологий склон, по которому можно было подняться на другой берег. И хотя это был легкий подъем, дался он нам тяжело, а ежевика на этой стороне ручья оказалась ужасно колючая. Забравшись на крутой берег, мы обе вспотели, и я распахнула воротник плаща.
— Я такая голодная, — сказала я.
— Не говори об этом, — посоветовала она, и мы двинулись дальше.
Когда мы поднялись на второй холм, голод начал рвать меня изнутри, будто я проглотила кошку. Я стала слабой и злой, потом меня затошнило. Я постаралась стать волком. Оглядев белый простор, я попыталась найти что-то, что могла бы съесть. Холм был чист, летом здесь, наверное, пасли овец. Ни одного кустика травы не выглядывало из-под снега, и ничто не могло укрыть нас от гуляющего здесь ветра. Если я увижу мышь, подумалось мне, я поймаю и съем ее целиком. Но мышей не было, и бесполезная слеза проложила дорожку по моей щеке. Соль обожгла холодную потрескавшуюся щеку.
— Голод пройдет? — удивилась я вслух.
— Да, пройдет, — к моему удивлению откликнулась Шан. — Сначала ты очень голодна. Потом тебя тошнит, но рвать нечем. Иногда ты чувствуешь слабость. Или злость. Но если ты продолжаешь идти, голод исчезает. Со временем.