Робин Хобб – Драконья гавань (страница 56)

Охотник повернулся обратно и недоверчиво поглядел на Седрика. Оглядел его всего, синяки на лице и драную одежду, заново истолковывая увиденное. Седрик напрягся всем телом, выдерживая этот осмотр и опасаясь, что за ним последуют суд и приговор. Но вместо этого увидел, как неверие на лице Карсона медленно сменяется восхищенным изумлением.

– Джесс был одним из самых опасных парней, с какими мне доводилось работать. О нем говорили, что он дерется грязно и продолжает бить, даже когда его противник уже готов сдаться. И ты схватился с ним, защищая свою драконицу?

Охотник глянул на Релпду. От лосиной туши ничего не осталось. Медная съела все.

– Мне пришлось, – негромко признал Седрик.

– И ты победил?

Он посмотрел Карсону в лицо:

– Не знаю, стоит ли называть это победой.

Карсон расхохотался от неожиданности.

– А я его съела, – встряла Релпда. – Седрик скормил его мне.

Она явно наслаждалась этим воспоминанием.

– Все было не совсем так, – поспешно возразил Седрик. – Я вовсе не хотел, чтобы это произошло. Хотя, должен признаться, тогда я ощутил по большей части облегчение. Поскольку сомневался, что его можно остановить как-то иначе.

– Так это Джесс поработал над твоим лицом?

Седрик потрогал щеку. Скула до сих пор была чувствительной, а щека изнутри рта так распухла, что трудно было не прикусывать ее зубами. Но теперь он едва ли не гордился своими ранениями.

– Да, Джесс. Меня никогда еще так не били по лицу.

Карсон снова коротко хохотнул:

– Вот бы я мог сказать о себе то же самое! Мне частенько доставалось по морде. Хотя мне искренне жаль, что такое случилось с тобой.

Охотник почти робко протянул руку к его лицу, нежно дотронулся грубыми пальцами. Седрик поразился, что столь легкое прикосновение к щеке может вызвать в нем целую бурю переживаний. Пальцы охотника едва ощутимо прошлись вокруг глазницы, затем очертили скулу. Седрик сидел замерев, гадая, последует ли продолжение и что он сделает, если последует. Однако Карсон убрал руку и отвернулся.

– Кажется, ничего не сломано. Заживет, – хрипло сообщил он и сунул в огонь очередную щепку. – Нам стоит поспать, если завтра хотим встать рано.

– Джесс сказал, Лефтрин был с ним заодно, – выпалил Седрик – не то утверждение, не то вопрос.

– Заодно в чем?

– В убийстве драконов и продаже добытого. Зубов, крови, чешуи. По его словам, тот, кто его послал, обещал, что Лефтрин ему поможет.

В темных глазах Карсона отразилась тревога.

– И он помог?

– Нет. Джесс на это жаловался. Он, похоже, считал, что Лефтрин его одурачил.

Карсон слегка просветлел лицом:

– Вот это похоже на правду. Мы с Лефтрином давно знакомы. За все эти годы он пару раз участвовал в делах… хм… сомнительных. Но убивать драконов и продавать их плоть? Нет. В Калсиду? Никогда. Есть целый ряд причин, по которым я не верю в участие Лефтрина в чем-то подобном. И «Смоляной» – одна из важнейших, – уверенно заявил охотник и наморщил лоб, глядя в огонь. – И все-таки любопытно было бы выяснить, с чего Джесс решил, будто капитан ему поможет.

Он покачал головой, затем медленно поднялся, разминая плечи. Охотник двигался на удивление ловко для своих размеров и, шагнув в свою лодку, легко удержал равновесие. Его собственное одеяло было аккуратно свернуто и уложено высоко под банкой, подальше от влаги. Седрик до сих пор сжимал в руках брошенное ему сырое и мятое одеяло. Он покосился на лодку Карсона, где все предметы лежали на своих местах, и вдруг почувствовал себя пристыженным ребенком. В другой лодке топор, наверное, так и ржавеет после купания в кровавой воде. Карсон приехал и тут же позаботился о том, чтобы они с драконицей ни в чем не нуждались, без единого лишнего движения. А Седрик забыл даже одеяло на просушку расстелить.

Он задумался, каким видит его Карсон. Неумелым? Капризным? Богатым и избалованным?

«На самом деле я вовсе не таков, – решил Седрик. – Просто я сейчас не на своем месте. Если бы мы вернулись в Удачный и он увидел бы, как я помогаю Гесту готовиться к торговым переговорам, он понял бы, каков я на самом деле».

Там уже Карсон стал бы неумелым и бесполезным. Но затем и эта мысль показалась Седрику капризной и недостойной – детское желание порисоваться перед тем, на кого хочется произвести впечатление. Какая разница, что думает о нем Карсон? С каких это пор его волнует мнение невежественного охотника из Дождевых чащоб?

Седрик встряхнул вонючее одеяло и закутался. Сел, обхватив себя за плечи, и задумался.

Вокруг Смоляного окончательно стемнело. Капитан Лефтрин расхаживал по палубе. Ночное небо протянулось черной лентой, усеянной блестками звезд. С одной стороны от баркаса река тянулась до невидимого дальнего берега. С другой стороны маячил лес, рядом с которым корабль казался крохотным. У подножия деревьев, на узкой полоске грязи, дремали драконы. На крыше палубной надстройки, улегшись ровными рядами, словно покойники, спали хранители. Бодрствовал только Лефтрин.

Сварг должен был стоять вахту, но капитан отослал его в постель. Вся команда спала. Вода схлынула, Смоляной надежно зарылся на ночь носом в илистый берег, а его команда получила возможность отдохнуть. Это будет первая ночь после потопа, когда они смогут нормально поспать. Всем им необходим отдых. Каждому надо выспаться.

Даже Элис. Вот почему она так рано ускользнула к себе. Она все еще измотана. Капитан заново начал медленно обходить палубу. Необходимости в этом кружении не было. Вокруг царили тишина и покой. Он мог бы уйти в каюту, лечь спать, предоставить Смоляному самому заботиться о себе. И никто не стал бы его винить.

Лефтрин прошел мимо двери Элис. Света из щелей не пробивалось. Конечно же, она спит. Если бы она желала его общества, то задержалась бы за столом на камбузе. Она не стала. Исчезла сразу после ужина. Капитан надеялся, что она останется. Он прямо посмотрел в лицо этой меркнущей надежде. Это была бы первая и единственная ночь, проведенная ими вместе на борту без Седрика, живого напоминания Элис, кто она такая. Лефтрин надеялся похитить эту единственную ночь из ее удачнинской жизни и присвоить себе.

Но Элис, извинившись, вышла из-за стола и удалилась к себе в каюту.

Что бы это значило?

Может быть, то, что она гораздо умнее его? Это, сказал себе капитан, он знал с самого начала. Какой умный мужчина захочет делить упряжку с женщиной глупее себя? Его Элис не из таких, и он это знает. Не только образованна, но и умна.

Но как бы ему хотелось, чтобы в эту ночь она предпочла не быть умной.

Да что же он за человек такой, если пропажа Седрика стала для него скорее облегчением, чем потерей? А тот ведь дружит с Элис с детских лет. И Лефтрин об этом знает. И хотя ему самому юноша кажется надоедливым избалованным хлыщом, Элис о нем беспокоится. Должно быть, она гадает, погиб ее друг или страдает сейчас от лишений. А он, Лефтрин, как последняя скотина, только и думает о том, что их страж оставил пост.

Капитан завершил очередной обход палубы и на некоторое время остановился на тупоносом баке Смоляного. Он перегнулся через фальшборт и глянул на «берег». Где-то там, в грязи, спали драконы, но их отсюда видно не было. Впереди чернел лес.

– Что ж, Смоляной, завтра будет новый день, – обратился к кораблю Лефтрин. – Карсон вернется, так или иначе. И что тогда? Пойдем дальше?

Конечно.

– Ты, похоже, изрядно уверен в себе.

Я помню.

– Да, ты мне говорил. Но не таким, как оно сейчас.

Не таким. Это верно.

– И все же ты считаешь, что нам следует двигаться дальше?

У остальных нет выбора. По-моему, это самое малое, что мы можем для них сделать.

Лефтрин ничего не ответил. В задумчивости он легонько поглаживал носовой планширь. Смоляной – старый корабль, старше всех живых кораблей. Его одним из первых построили из диводрева, как тогда называли этот материал. Его не собирались делать торговым кораблем – обычный баркас, обшитый толстым слоем единственной древесины, устойчивой к едким водам реки Дождевых чащоб. По обычаю, который куда древнее и Удачного, и даже Джамелии, предок Лефтрина нарисовал на носу корабля глаза – не только для того, чтобы придать судну мудрый вид, но еще и из суеверия: мол, с глазами баркас будет буквально «присматривать» за собой в опасном пути. В те времена о диводреве знали только то, что оно прочное, тяжелое и устойчивое к кислоте. Никто не подозревал, что после смены нескольких поколений людей на борту живой корабль может обрести собственное сознание. Это обнаружилось лишь тогда, когда из диводрева начали строить первые парусники с носовыми фигурами.

Однако это не значило, что Смоляной сознания не обрел. Не значило, что его капитаны не знали и не ощущали его присутствия.

Речники из семьи Лефтрина понимали, что в их корабле есть что-то особенное. В особенности те, кто вырос на его палубе, спал и играл на борту. Они чувствовали и баркас, и реку, с врожденной сноровкой водили судно и каким-то образом избегали изменчивых мелей и невидимых топляков на дне. Им снились необычные сны, о которых они редко рассказывали кому-то, кроме других членов семьи. Это были не просто сны о реке и молчаливом скольжении по фарватеру. Им снились полеты, а порой – как они плывут в бездонном, полном голубых теней мире.

Смоляной пробудился, как это рано или поздно происходит со всеми живыми кораблями. Но у него не было рта, чтобы говорить, не было резных рук и человеческого лица. Он хранил молчание, но глаза его были умудренными и понимающими.