Робин Хобб – Драконья гавань (страница 57)

Наверно, Лефтрину следовало так все и оставить. У них все было хорошо. И с чего ему вдруг захотелось, чтобы стало еще лучше?

То бревно диводрева принесло ему и нежданную выгоду, и затруднения.

Лефтрин так тщательно все обдумал. Сократил команду до горстки, которой доверял безоговорочно. Отыскал тех, кто уже работал с диводревом, людей, известных своей честностью и плотницким ремеслом. Он копил, выторговывал, выменивал необходимые для работы инструменты. И когда все было готово, перевез их туда, где нашел и спрятал бревно диводрева.

Причем сделал это, зная, что никакое это не бревно и не древесина.

Он вытащил Смоляного на сушу, а затем с помощью блоков и веревок поднял в укромный заливчик, вдающийся в речной берег. В то лето он пренебрег почти всеми заказами. Диводрево требовалось на месте распилить на грубые доски и чурбаки, а затем прикрепить к Смоляному. Баркас пришлось поднять на подпорки, чтобы рабочие получили доступ к днищу. Из-за мягкой топкой почвы у берега каждый день нужно было укреплять всю конструкцию и заново выравнивать судно.

Но когда все было закончено, Смоляной приобрел то, чего, как он сообщил Лефтрину, больше всего желал. Четыре мощные перепончатые лапы и длинный хвост были приделаны к корпусу судна. Теперь Смоляной мог пройти почти повсюду, куда захотелось бы им с капитаном.

Несколько недель ушло на то, чтобы Смоляной полностью освоился со всеми конечностями. Лефтрин ужасно переживал за него, когда из-под корабля впервые убрали все подпорки. Однако Смоляной хоть и с трудом, но устоял на ногах, а затем медленно потащился к реке. Глаза баркаса удовлетворенно сияли, пока он бродил по мелководью. Кораблю равно понравилось и плавать в реке, и пробираться по отмелям. Его команда превратилась из рабочей силы в декорацию. Они просто создавали впечатление, будто Смоляной – самый обычный баркас.

Все опилки и щепки «дерева», оставшиеся от постройки, были сложены в трюм как подстилка под груз. Лефтрин не продал ни стружки – это означало бы подорвать доверие корабля. Он с уважением относился к останкам дракона, из которых был сделан Смоляной. Проходили недели и месяцы, к кораблю приживался новый материал и воспоминания. Тихая натура Смоляного переменилась: он сделался более напористым и деятельным, а порой даже склонялся к озорству. Лефтрин радовался переменам в характере корабля, как будто наблюдал превращение ребенка в юношу. Глаза Смоляного стали выразительнее, связь с капитаном – красноречивее, а ходовые качества стали так хороши, что все только диву давались. Если кто-нибудь и подозревал, в чем секрет Лефтрина, то вслух не спрашивал. Почти у каждого торговца припрятан собственный запас неизвестных магических или механических приспособлений. И все они умеют не совать нос в чужие дела – необходимый навык в их ремесле. Затруднений у Лефтрина не возникало, а доходы постоянно росли.

Все было отлично, пока один из плотников не проболтался калсидийскому купцу и на борт не явился охотник, чтобы им угрожать. Лефтрин стиснул зубы так, что они скрипнули. Под его ногами Смоляной от гнева зарылся лапами в грязь.

Предательство! Предательство нельзя прощать. Предатель должен быть наказан!

Лефтрин сразу же разжал руки, вцепившиеся в планширь, и заставил себя успокоиться. Капитан живого корабля должен сдерживать самые гневные мысли, ведь корабль чувствует его переживания как свои. Сила и внятность ответа Смоляного ошеломили Лефтрина. Баркас редко передавал мысли настолько отчетливо. Капитан и не догадывался о силе чувств, которые корабль испытывает к охотнику. Сейчас же он спокойно напомнил, что река сделала дело за них. Джесс исчез и, скорее всего, утонул.

При этой мысли Лефтрин ощутил мрачное удовлетворение корабля, смешанное с кровожадным весельем. Капитан с тревогой задумался, не знает ли судно о судьбе Джесса больше, чем говорит. А затем поспешно запретил себе думать на эту тему. У живого корабля есть право на собственные тайны. Если он заметил Джесса, барахтающегося в реке, и намеренно свернул в сторону, это личное дело баркаса, а не Лефтрина.

Не переживай на этот счет. Мне не пришлось делать ничего настолько грубого.

Лефтрин пропустил мимо ушей веселье в тоне корабля.

– Что ж, я этому рад, Смоляной. Рад. Если бы мне пришлось иметь с этим дело, что ж… Просто рад, что обошлось и без этого решения, – заключил Лефтрин и ощутил спокойное согласие корабля. – А завтра можно ожидать возвращения Карсона.

Да. Жди.

Иногда баркас просто знал что-то – и все. Он услышал горн Карсона, когда тот нашел выживших и подал сигнал. Капитан привык не спрашивать, как Смоляной чувствует подобные вещи, и не интересоваться подробностями. Лишь однажды корабль оказался в настроении что-то рассказывать.

Порой река делится со мной тайнами, – только и сообщил он в тот раз. – Порой, но не всегда.

Так что сейчас Лефтрин просто принял к сведению, что завтра охотник вернется, и не стал ни о чем спрашивать.

– Тогда дальше двинемся уже завтра, как считаешь? – предложил он вместо этого. – Или еще ночь простоим на якоре здесь?

Пожалуй, переночуем. Драконам стоит еще немного отдохнуть, и здесь хватит дохлой рыбы, чтобы они могли подкормиться. Если уж отдыхать, то лучше там, где есть пища. Пусть даже и тухлая.

– Они от этого не разболеются?

Драконы не такой хилый народ, как люди. Падаль неприятна на вкус, и, если ее переесть, может заболеть живот. Но драконы всегда питаются тем, чем приходится, и если ничего, кроме дохлой рыбы, нет, значит они будут есть ее. И пойдут дальше.

– Как и мы, – заметил Лефтрин.

Таков был уговор, – напомнил ему баркас.

– Таков был уговор, – согласился капитан.

Он был не вполне искренен с Элис в этом вопросе. На самом деле он знал, что им со Смоляным предстоит сопровождать драконов вверх по реке, еще до того, как пришел в Кассарик. Именно поэтому он смог так быстро загрузиться и отплыть. И поразительное совпадение с планами Элис показалось Лефтрину знаком свыше, как будто ему было предначертано радоваться ее обществу. Он с изумлением и восторгом наблюдал, как она блистала на том собрании.

Она не спит. Она в каюте того пронырливого нытика.

– Наверное, я мог бы просто заглянуть туда. Узнать, не мучает ли ее бессонница.

Думаешь, у тебя есть лекарство от этого недуга? – весело спросил корабль.

– Ну, скажем, спокойная беседа с другом, – ответил Лефтрин со всем достоинством, на какое был способен.

Не знал, что ты уже представил ее своему «другу». Да ты иди. Я тут присмотрю.

– Выбирай выражения! – одернул Лефтрин баркас, но в ответ ощутил лишь все то же веселье. – Что-то ты сегодня разговорчив.

Это он отметил не только затем, чтобы отвлечь внимание корабля. Редко мысли Смоляного доносились до него с такой четкостью. Чаще ему снился необычный сон, или же он ощущал через эту связь чувства корабля. А непосредственная беседа со Смоляным была для него в высшей степени необычна, и Лефтрин удивлялся ей.

Иногда, – согласился корабль. – Иногда, когда река спокойна, а драконы рядом, все кажется проще и яснее. – И после долгого молчания прибавил: – Иногда ты с большей охотой слушаешь меня. Когда наши мысли совпадают. Когда мы хотим одного и того же. И мы оба знаем, чего ты хочешь сейчас.

Лефтрин оторвал руки от планширя и отправился искать Элис. Хоть он и пытался одернуть баркас, его губы изогнулись в улыбке. Смоляной слишком хорошо его знал.

Капитан немного постоял в темноте под дверью каюты Седрика. Корабль не ошибся. Едва заметное свечение пробивалось сквозь щель под дверью. Лефтрин легонько постучал и подождал. Какой-то миг стояла тишина. Затем он услышал шорох шагов, и дверь приоткрылась. Элис выглянула на палубу, озаренная слабым пламенем свечи.

– Ой! – явно удивилась она.

– Я заметил под дверью свет. Решил, что стоит выяснить, кто здесь.

– Это всего лишь я, – уныло сообщила Элис.

– Вижу. Можно войти?

– Я… я в ночной рубашке. Пришла из своей каюты, когда не смогла заснуть.

И это он тоже видел. Ее ночная рубашка была длинной, белой и довольно простого кроя – прямоту линий нарушали лишь изгибы тела под ней. Рыжие волосы она расчесала и заплела в две длинные косы. С этой прической Элис выглядела на несколько лет моложе. Из-под подола рубахи выглядывали маленькие босые ступни. Если бы она представляла, насколько желанной сейчас выглядит, то не осмелилась бы открыть дверь никому!

Но глаза и кончик носа у нее покраснели от слез. И в большей степени именно это, чем что-то иное, заставило Лефтрина шагнуть в каюту, плотно закрыть за собой дверь и обнять Элис. Она на миг застыла, но не стала сопротивляться, когда он притянул ее ближе и поцеловал в макушку Как она до сих пор умудряется пахнуть цветами? Капитан закрыл глаза, обнимая ее, и тяжело вздохнул.

– Не надо плакать, – попросил он. – Мы еще не потеряли надежду. Ты не должна плакать и не должна так себя мучить. Никому от этого не становится лучше.

Отбросив мысли, он склонился к Элис и поцеловал в левый глаз. Она ахнула.

Когда он целовал ее в другой глаз, ее руки взлетели и крепко обняли его шею. Лефтрин припал губами к ее губам, и они приоткрылись так мягко и свободно, что его сердце затрепетало. Она дрожала, тесно прижимаясь к нему. Он все не разрывал поцелуя, с наслаждением ощущая тепло ее губ. Затем выпрямился, и уже она не стала его отпускать. Лефтрин легко поднял ее, и Элис обхватила его бедра коленями, даже не пытаясь удержать ноги сомкнутыми.