Робин Бенуэй – Ровно год (страница 41)

— Давай-ка лучше прокатимся, купим мороженого.

В итоге они сидят в машине на парковке перед «Молочной королевой», сияние неоновой вывески отражается от капота, а Лео с отцом едят выбранное по вкусу мороженое: он — пломбир с драже «эмэндэмс», она — сливочное со вкусом клубничного чизкейка. В память о сестре Лео хотела заказать любимый Нинин сорт, с молочным шоколадом и арахисовой пастой, но затем решила, что это нехорошо, едва ли не оскорбительно по отношению к Нине.

— Ну, — произносит отец, а Лео неожиданно ощущает резкий приступ головной боли и не может понять: это от мороженого или от чего-то другого? — Как дела, малыш?

Лео пожимает плечами:

— Не знаю, как ответить на этот вопрос.

— Ладно, спрошу еще: как там твоя старушка-мама?

— То же самое — не знаю, что ответить.

Отец молчит, невысказанные слова повисают в воздухе, потом он тихо произносит:

— Я волнуюсь за вас обеих.

Мог бы и не говорить. Лео и сама волнуется за них обеих. Мама взяла на работе отпуск без содержания и бродила по дому в черных спортивных штанах, часами смотрела телеканал о доме, ремонте и дизайне интерьера — передачи о чудесных переделках, когда в квартире меньше чем за час исправляют все, сделанное неправильно. Волосы сосульками свисали маме на лицо, темные усталые глаза ввалились. Иногда Лео садилась смотреть телевизор вместе с ней; иногда мама ее обнимала, а иногда — нет. И неизвестно еще, что хуже.

— Мама просто грустная, — говорит Лео, — вот и все. Когда-нибудь это пройдет.

Отец кивает, всем своим видом говоря: «Я с тобой не согласен, но сейчас выступаю в роли активного слушателя, как рекомендовали в подкасте про воспитание подростков». Откусив мороженое, он произносит:

— Я тут подумал, может, ты захочешь поговорить с кем-то еще помимо старика-отца…

Лео проглатывает раздражение, которое вызывает у нее его делано-непринужденный тон. Да просто скажи, чего ты от меня хочешь, хочется крикнуть ей, прояви, блин, себя родителем! Но вместо этого она пожимает плечами:

— Я и так говорю. — Если она и приврала, то самую малость.

— Правда? — удивляется отец. — С кем, например? С мистером Носком?

Лео закатывает глаза, ей почему-то обидно за плюшевого медведя.

— Меня попросили рассказать о Нине на общешкольном собрании, которое будет на следующей неделе. Я буду говорить сразу с кучей народа.

— В самом деле? — приподнимает брови отец. — А кто попросил?

— Директриса. — Сегодня утром миз Хенкс действительно выловила Лео в коридоре и сообщила, что в школе хотят почтить память Нины. «Ее у нас очень любили, — сказала она, и глаза ее увлажнились. Почти испугавшись, что директриса перед ней заплачет, Лео отвела взгляд. — Кроме того, мы попросили Иста подготовить видеоролик о Нине», — добавила миз Хенкс, как будто это должно было подсластить сделку или, напротив, пристыдить Лео, если бы она, в отличие от Иста, отказалась участвовать в мероприятии.

— И что ты ответила? — спрашивает отец.

— Согласилась. — Лео подозревает, что отныне каждая порция мороженого со вкусом клубничного чизкейка будет стойко напоминать ей об этом разговоре.

— Это здорово, детка, но я имел в виду поговорить по-настоящему.

— Мне есть с кем поговорить по-настоящему. Ист. Я говорю с Истом.

Как только эти слова слетают с ее губ, в голове раздается голос Нины: Лео, ты идиотка?

— Вот как? — Теперь отец удивлен всерьез. — И когда же ты с ним говорила?

Лео пытается выиграть время, зачерпывая полную ложку мороженого.

— На днях, вечером. Перед началом учебного года. Ты что, злишься?

— Нет, что ты. Просто я не знал, что вы с ним…

— Все совсем не так! — Лео чувствует, что начинает краснеть, вспоминает пахнущую чистотой рубашку Иста. После похорон она выбросила свое платье. А Ист, он выбросил рубашку — ту, что вся промокла от ее слез? — Боже, пап. Между нами и близко ничего такого. Он мой друг, он — парень… был парнем Нины.

— Ли, я сейчас о другом. — Этот его покровительственно-заботливый тон неизменно приводил Нину в тихое бешенство, однако на Лео он действует, ее смущение проходит. — Я просто не знал, что вы общаетесь. Все в порядке, я рад, что вам есть о чем поговорить.

Лео тоже рада. Только ты понимаешь.

— Ну, если захочешь поговорить еще с кем-нибудь, кроме Иста и мистера Носка, дай знать, ладно? — Отец набирает полную грудь воздуха. — И еще. Мы со Стефани хотели предложить тебе пожить у нас и…

— Нет. — Лео сама не ожидала от себя такой резкости. — Нет. Я должна быть с мамой.

— Ли, милая…

— Пап, причина не только в маме. — Лео колеблется, подтаявшее мороженое переливается через край стаканчика и капает ей на руку. Глядя на капли, Лео старается подобрать правильные слова. По этой части всегда была хороша Нина — она-то умела вставить нужную фразу в нужное время. А Лео вообще не разговаривала до двух лет. А зачем? За нее прекрасно говорила четырехлетняя Нина. — Нина не в твоем доме, — тихо произносит она. — А в мамином. Я должна быть там, где Нина. Где она была. Без разницы.

Взгляд отца темнеет, наливается печалью, совсем как у мамы, когда ведущие шоу о домашнем ремонте показывают радостной семье их обновленное жилище, и Лео сразу становится паршиво.

— Прости, — говорит она. — Я, кажется, испачкала мороженым все сиденье.

— Ничего страшного, — отмахивается отец, но все-таки протягивает ей салфетку. — И… я тебя понимаю, правда. — К тому времени, когда он решается продолжить, в очереди перед ними успевают обслужить две легковушки и один минивэн. — Просто… — Он прокашливается, Лео поглядывает на него искоса, словно посмотреть отцу в глаза ей не хватает мужества. Если только он сейчас скажет, что ему одиноко, что она ему нужна, она сломается под грузом его тоски. Ей бы очки, такие, в которых они наблюдали прошлое солнечное затмение, средство защиты от слепящей боли раскаленного добела чужого горя. — Просто я не хочу, чтобы ты думала… — он снова прочищает горло, — что я не горюю. Я думаю о Нине каждый день, каждую минуту. Иногда мне даже кажется, что я ее слышу, представляешь? — Лео представляет. — Знаешь, когда она родилась, я сам не мог поверить, насколько мне повезло, а теперь понимаю, что мне действительно повезло быть с ней так долго. — По щеке отца ползет слезинка, и Лео возвращает ему липкую салфетку. Им причиталось больше везения.

— Все нормально, пап, — тихо говорит Лео. — Просто мы горюем по-разному. Здесь нет понятия «правильно» или «неправильно».

Отец смотрит на нее так, точно она вдруг заговорила на латыни, потом тянется к ней и заключает в объятья.

— Когда это ты успела стать умнее меня? — шепчет он Лео в волосы. Так он обычно шутил, когда Нина выходила победителем в споре насчет времени отхода ко сну, ключей от машины или покупки новой одежды, и все же для Лео эта шутка звучит знакомо и уютно.

Мороженое в протекшем стаканчике капает на пол. Пятно останется на обивке до тех пор, пока машина не рассыплется от старости.

Вечером, когда Лео возвращается домой, мама лежит на диване и смотрит телевизор. Она переоделась в другие спортивные штаны, однако, свернувшись калачиком рядом с ней, Лео замечает, что голову мама так и не вымыла.

— Как там отец и Стеф? — осведомляется она, не отрывая глаз от экрана.

— Нормально. Я забрала с собой остатки ужина. Поешь, если хочешь.

— А, да, спасибо.

— Спагетти с фрикадельками.

— Отлично.

Лео подтягивает коленки к груди. В доме темно, лишь тускло светится плоский голубой экран телевизора. На нем муж и жена с завязанными глазами, держась за руки, стоят перед своим отремонтированным домом и радостно попискивают в предвкушении сюрприза.

— Папа считает, что мне нужно с кем-то поговорить, — вполголоса сообщает Лео.

— Хм. — Выждав, пока хозяевам откроется волнующая картина, мама спрашивает: — А ты что думаешь?

Лео склоняет голову маме на плечо и ждет, что та положит руку ей на колено или обнимет за плечи. Когда этого не происходит, Лео слегка ерзает.

— Да наверное, особо и не о чем говорить. — Мама в ответ лишь кивает, отчего голова Лео слегка подпрыгивает, будто в знак согласия. Супруги в телевизоре визжат от восторга и обнимаются со всей командой. — Мне не нравится цвет краски, — высказывает мнение Лео.

— Мне тоже. Послушай-ка, — мама все-таки накрывает ладонью ее коленку, и в груди Лео что-то разжимается, — тебе не попадался на глаза Нинин мобильник? Никак его не найду.

— В последнее время нет. — С формальной точки зрения Лео не лжет.

— Знаю, надо отключить оплату ее номера, — едва слышно говорит мама, и Лео прекрасно понимает, что она обращается уже не к ней, — но я просто не могу. Рука не поднимается что-то делать с ее вещами.

Лео теснее прижимается к маме.

— Что это за цветы? Вон те, у парадной двери? Красивые.

— Многолетники. — Мамин голос напрягается: — Это значит, они цветут вечно.

4 сентября. 18 дней после аварии

После того жуткого звонка Лео стащила Нинин телефон и спрятала в нижнем ящике прикроватной тумбочки, там же, где хранила записку от бабушки, засушенную розу из букета, подаренного ей отцом и Стефани на окончание восьмого класса, и любимую игрушку — плюшевого медвежонка по имени мистер Носок, слишком облезлого, чтобы держать его на кровати, но слишком дорогого сердцу, чтобы с ним расстаться.

Телефон отлично умещается среди прочего добра, его дисплей вспыхивает всякий раз, как приходит очередное уведомление из соцсетей, хотя после похорон, когда прах Нины развеяли над Тихим океаном, когда поток открыток с соболезнованиями, траурных букетов, кастрюлек и контейнеров с едой иссяк, уведомления приходят все реже. Поначалу Лео нажимала на каждое кончиками вспотевших пальцев, и сердце пускалось вскачь, точно она надеялась вновь увидеть сестру живой, увидеть, как Нина смеется и машет на крохотном экранчике, но чаще всего кто-то просто упоминал Нину в своих сообщениях с тщательно отрепетированными движениями губ и прочувствованными подписями не длиннее максимальных двухсот восьмидесяти символов. Одна девочка, Поппи, постоянно тегала Нину в подписях к своим селфи, на которых ее большие грустные глаза словно бы говорили: «Смотрите, как искренне я по ней скорблю!» Лео заблокировала Поппи на всех платформах и ничуть об этом не жалеет.