Робертсон Дэвис – Убивство и неупокоенные духи (страница 59)

Затем настает очередь картин. Среди них, оказывается, есть ценные – Родри об этом понятия не имел, а Куперы не подозревали. Картина Гейнсборо под названием «Мальчишки-попрошайки» с кристально чистым провенансом уходит за тринадцать тысяч гиней. Местная знать ахает: они всегда любовались этой картиной, сидя под ней в обеденном зале усадьбы, но не уважали ее. Они смущены собственной недогадливостью. Портрет работы Милле, изображающий жену художника – бывшую миссис Рёскин, сногсшибательную шотландскую красавицу, – ушел за пять тысяч, а другая картина Милле – с хорошенькими ребятишками – за две тысячи. Портреты знатных господ ценятся дешевле. За портрет маркиза Блэндфордского (Джона Черчилля, но не того, знаменитого, а другого) кисти, вероятно, Кнеллера дали всего семьсот пятьдесят гиней, а за графа Рочестерского (которого? того, который носил белый парик) – жалкую сотню. Картина художника Пойнтера, изображающая весьма аппетитных, но явно непорочных девиц в классической обстановке, под ярким солнцем, просвечивающим насквозь их прозрачные одеяния, неожиданно ушла за тысячу двести гиней – некий меланхоличный местный холостяк давно положил на нее глаз, – а вот мрачный Уоттс под названием «Любовь и смерть» принес смехотворную сумму в шестьдесят гиней. Но сразу за этим волнующе романтичный портрет работы Джона Синглтона Копли, изображающий двенадцатого графа Эглинтона, великолепного в наряде вождя шотландских горцев, вызвал фурор; Кружок быстро взвинтил цену так, что она оказалась за пределами возможностей всех покупателей, кроме самых серьезных. В конце концов картина ушла одному из членов Кружка за тридцать пять тысяч гиней. Под тентом зааплодировали, и мистер Уэрри-Смит с улыбкой (как бы говорящей: «Я тут ни при чем, я лишь скромный посредник Муз») кивнул, принимая восторги публики.

Кое-какие из картин были куплены вместе с усадьбой и давали представление о художественных вкусах семьи Купер, приобретавших модные картины своей эпохи. Эта викторианская живопись опять вошла в моду. Кое-что купил сам Родри, у которого был простой принцип – собирать то, что ему нравилось. А это значило – портреты мужчин, не склоняющих головы перед всем миром, и женщин, красивых согласно вкусам какой-либо эпохи. Родри любил окружать себя портретами людей, которые теоретически могли бы быть его предками, принадлежи он к классу, которому позволено иметь родословное древо. Он никогда не притворялся, что эти картины, купленные там и сям, как-то связаны с ним помимо того, что он их купил. Но в каком-то смысле он был прав. То были портреты людей, которые добились успеха в свое время и стали важными персонами. И он как человек, добившийся в свое время успеха и ставший важной персоной, несомненно, мог считаться их наследником и современным образцом для подражания. Некоторые из этих картин были хороши (в том понимании, какое вкладывал в это слово мистер Уэрри-Смит), а на другие мистер Уэрри-Смит и его единомышленники смотрели с презрением. За отдельные картины давали хорошие суммы. За другие – меньше ста гиней, мизерные деньги по нашим временам. Брокуэллу весь аукцион казался частью обстановки, созданной Родри вокруг себя, декораций, на фоне которых разыгрывались финальные сцены его Пути Героя. Брокуэллу было больно смотреть, как тонкую материю чужой мечты оценивают в деньгах.

Далее мистер Уэрри-Смит склонил выю под более банальное ярмо – на торги были выставлены две картины с изображением Наполеона, копии французских оригиналов, сделанные одной из барышень Купер, имевшей некоторый талант в изобразительном искусстве – не очень большой, впрочем. Наполеон был явно задумчив; мисс Купер затушевала величие императора и подчеркнула в нем простого человека, корсиканца; глаза у него были тусклые, и похоже, он давно не брился. В целом он напоминал спившегося капельмейстера. «Переход Наполеона через Альпы», копия с картины Делакруа, сделанная гораздо позже, чем была написана картина. Разве император не умел держаться в седле? Почему его коня ведет под уздцы живописный поводырь? Конечно, это позволяет императору устремить взгляд за пределы картины, прямо на зрителей, так сказать. Рука заложена за пазуху. Ни за одну из этих картин не дали больше двадцати гиней. В конце концов их повесят в какой-нибудь третьесортной школе, чтобы впечатлять третьесортных родителей, знающих Наполеона в лицо.

Но худшее впереди. «Искушение Христа», висевшее на почетном месте в Главном зале. Картина очень плоская и во многих отношениях загадочная: если верить ей, Христос сорок дней постился в пустыне, облачившись в розовый чайный туалет. Лицо изображено в традициях девятнадцатого века, то есть Он выглядит как женщина с бородой, а рука, указывающая на небо, по-видимому, без костей. Дьявол – цвета потускневшей бронзы. Он голый, но паховая область окутана стыдливым туманом. Он указывает вниз, на царство мира сего. Дьявол красивее Христа (конечно же, это получилось случайно). Никто не предлагает цены, и картину снимают с торгов.

С образцами скульптуры, которыми Куперы украсили свой дом и которые Родри счел слишком тяжелыми и оставил на месте, мистеру Уэрри-Смиту везет не больше. Миссис Купер в одеянии римской матроны читает двум маленьким сыновьям в римских туниках мраморную Библию; следуя классическим образцам, но безо всякого эротического эффекта, соски матери слегка выпирают под складками ткани. Соски, конечно, уместны в контексте материнства, но они влекут за собой и другие ассоциации, – возможно, мистер Купер был к таковым неравнодушен. Ведь верно, что скульптор весьма искусно намекнул на формы человеческого тела под тканью, и все это – в камне? Но видимо, он все же недостаточно искусен для присутствующих. Миссис Купер слишком велика, слишком мраморна, слишком свята даже для садовой скульптуры. И, кроме того, как ее отсюда увезти? Мистер Уэрри-Смит, отвечая на вопрос из публики, отрицает всякое знакомство с Б. Э. Смитом, ваятелем, который подписал скульптуру своим именем и добавил слова «Fecit Roma», подчеркивая, что она родилась прямо в источнике всего великого искусства девятнадцатого века.

Внешне спокойный мистер Уэрри-Смит переходит к Еве, нашей праматери, чье изображение высечено из голубовато-белого мрамора. Она тянется вверх (видимо, за яблоком), но все ее тело стремится вниз; углы рта обвисли, а плоть кажется тяжелой, будто на нее давит не гравитация, а нечто гораздо более тяжкое. Ева полновата, но груди у нее как шары; бедра широкие и создают впечатление податливых; венерин бугор непорочно гладок, лыс и безличен, как бланманже. На руках у Евы длинные изящные пальцы благородной дамы, а на ногах – цепкие, как у обезьяны.

– Леди и джентльмены, вы видели ее в Библиотечном саду. Что даете? Скажем, для начала, сто гиней?

Сказать-то он может, но его никто не поддерживает. Ева останется на месте.

А Родри она нравилась. Обнаженная натура, но на библейскую тему, а значит, допустима.

(14)

Третий день аукциона отведен тому, что у аукционеров называется домашней утварью; в этот день аукцион ведет не осанистый Беддоу и не эстет Уэрри-Смит, но некий мистер Боггис, ведающий этой отраслью. Он ежегодно приносит «Торрингтону» существенную сумму, избавляясь от всего, чему не место в антикварной лавке на Бонд-стрит. Обстановка комнат для слуг, стопки превосходного постельного белья, турецкие ковры – потертые, но все же их хватит еще на много лет службы. Ковровые дорожки с лестниц и прижимавшие их блестящие латунные прутья (для тех, кто еще способен заставить горничных полировать латунь), шестьдесят восемь ярдов брюссельской ковровой дорожки из верхнего коридора, многолетние подборки давно почивших в бозе журналов, низменные «сортирные ящики», которыми пользовались слуги, зеркало-псише́, перед которым они приводили себя в порядок, прежде чем пройти через дверь, обитую сукном, и показаться на господской половине, вешалки для полотенец, наборы кувшинов, тазов и ночных горшков (ночные горшки берут флористы, потому что они, оказывается, если их хорошенько замаскировать, идеально подходят для цветочных композиций среднего размера), бесконечные гарнитуры стульев – дюжины и полудюжины – со всего дома, а особенно с половины для слуг, где сорок человек должны были куда-то примостить седалище во время трапез и отдыха; плита «АГА» – когда ее забирают, Роза начинает рыдать, потому что «АГА» была алтарем ее служения и Роза знает каждую ее причуду. Горы вещей, и каждая приносит деньги, которые мистер Боггис выманивает у публики, искусно очаровав ее, – он это умеет не хуже любого другого аукционщика.

Конечно, случаются сюрпризы. На торги выставляется биде в дубовом корпусе, и многие из присутствующих понятия не имеют, что это за штука. В их сознании викторианцы никак не связаны с загадочными приспособлениями, которые попадаются в ванных комнатах европейских отелей при «вылазках» за границу. Но видимо, какая-то из женщин семьи Купер была настолько парижанкой по духу, что пожелала иметь такую вещь, и вот пожалуйста. Производство лондонской фирмы «Гиллоуз». Биде уходит за ошеломительную сумму антиквару из Лондона, который знает, куда его сбыть. Неужели кто-то собирает исторические биде?