Робертсон Дэвис – Убивство и неупокоенные духи (страница 58)

– А ты выбрал?..

– Оба. Или ни тот ни другой. Я думаю, что на самом деле мой мир – мир гуманитарных наук. То, что в наши дни в Уэверли называлось «английский язык и литература». Там неплохо. Это и есть моя родина.

– Чуточку суховато, нет? В смысле, жить в книгах.

– Немножко сухости идет только на пользу. Когда я был маленький, мать проводила со мной беседы – обычно в День доминиона[65], – о любви к Канаде. Но я никак не мог любить Канаду, хоть и старался изо всех сил лет до четырнадцати. Ее нельзя любить, можно только быть ее частью. Мать говорила о любви к Канаде так, словно Канада – это женщина. Родина-мать, надо думать. О том, что я когда-нибудь полюблю женщину как спутницу жизни, мать не упоминала. Никогда. Может, другие страны в самом деле как женщины. Франция носится со своей Марианной, или как ее там. Даже англичане иногда поют про здоровенную бабу в шлеме, Британию. Но Канада – не женщина. Она – семья: разнообразная, местами неприятная, иногда отвратительная, часто тупая настолько, что бесит, – но она неизбежна, потому что ты часть ее и никогда, никакими силами от этого не убежишь. Ну ты знаешь поговорку: моя страна – права она иль не права, моя мать – трезва она или пьяна.

– Ясно. Ну что ж, здесь ты жить не сможешь, это понятно.

– Да.

– Надо полагать, когда меня не станет, ты продашь усадьбу. Если твоя мать сейчас смотрит на нас с неба через жемчужные врата, она, должно быть, от радости пляшет джигу для бабули с поросенком.

– Еще одно из ее старых онтарийских присловий.

– Ну, если воспользоваться еще одним, я так проголодался, что готов съесть лошадь и погнаться за седоком. Может, пойдем в дом, обедать?

– Ой, только не сейчас, пока там Роза. Она ради меня готова дохлую собаку пополам разрубить.

– Тупым ножом, даже не сомневаюсь.

– Просто удивительно, как это старые лоялистские поговорки твоей матери все время лезут в голову – даже здесь, на Старой Родине.

– У нее был очень сильный характер, в чем ее ни обвиняй.

– Не надо так говорить! Я ее ни в чем не обвиняю. То все дело прошлое. Никогда не затаивай обиды: от этого только у тебя самого будет кислая отрыжка, а другим ничего не сделается.

– Обедать?

– Обедать.

(12)

В последний приезд Брокуэлла у них часто происходили такие беседы: на Родри будто нашел исповедальный стих, это бывает в старости, когда человек подводит жизненные счеты. Воспоминания и обрывки семейного фольклора все время всплывали в голове у Брокуэлла, пока он следил за ходом распродажи.

Старинные валлийские сундуки Родри, из твердейшего дуба, украшенные символами, знаменующими преданность их первых владельцев Стюартам, ушли за очень хорошие деньги, хотя в те времена дуб еще не был в моде и богачи предпочитали красное дерево и грецкий орех. А уж блестели эти сундуки! Не как дешевые стеклышки, но как добротные вещи, чистосердечно повествующие об отличном дереве и высоком мастерстве изготовителей. Старуха Роза, экономка и последняя из слуг, оставленная присматривать за домом, приходила в экстаз при продаже каждого предмета (обычно – кому-то из Кружка) под умелым руководством мистера Беддоу.

– Это я вам заработала восемьсот фунтов! – шипела она Брокуэллу. – Полиролью и по́том! Восемьсот фунтов за маленький приставной столик, подумать только!

И скорее всего, она была права. Аукционщики знают, что вещь, которая жила в любящих и заботливых руках, ценится намного дороже «сокровища», которое выволокли из пыльного сарая, где оно стояло годами, забытое и заброшенное.

Иногда хорошую цену давали за самые неожиданные предметы. Покупатели ожесточенно торговались за «молитвенное кресло» – возможно, конечно, что на нем преклоняли колени, обращаясь с прошением к Богу, но гораздо вероятней, что на него садились барышни Купер, натягивая тонкие чулки. Викторианцы и мебельные мастера времен неоготики умели талантливо приспособить средневековый предмет к современным домашним нуждам. Например, церковные шкафы для священных сосудов: раньше там хранились потиры и дискосы для евхаристии, но викторианцы разместили в них чайные сервизы и молочные кувшины. Серебро приспосабливалось особенно удачно: многие ложки для варенья имели форму коронационной ложки для миропомазания монарха, всходящего на трон. «Комоды» для дамской спальни, стыдливо скрывавшие в себе ночной горшок, выглядели чрезвычайно готично, так что нечасто выпадавшее викторианским дамам удовольствие от дефекации – выталкивания пробки, закупорившей кишечник, – усиливалось сознанием исторической преемственности. Эти «сортирные ящики», как называли их в Кружке, пользовались спросом у любителей антиквариата по всей стране. Из них получались хорошие тумбочки под лампы. В «Белеме» нашлось несколько экземпляров этой полезной вещи, оставшихся со «дней побед и гордой славы»[66] Куперов.

Молитвенное кресло… Торги шли все быстрей и энергичней, а Брокуэлл задумался об отношениях своей семьи с религией. Дженет, она же матер, которую он никогда не видел, явно была глубоко верующей в евангелическом, веслианском духе, как и Уолтер, который тоже умер еще до рождения Брокуэлла. Оба были великие молитвенники. И прилежно отделяли десятую часть своего скудного дохода, библейскую десятину, на храм и на благотворительность. Родри ходил в церковь лишь изредка, но жертвовал щедро. Заплатка на совесть? Мальвина задолго до смерти перестала ходить в церковь, даже изредка не заглядывала. Инвалид. Иногда священник приходил ее проведать, пил чай и смеялся – заметно чаще, чем требовалось по смыслу беседы. Но в одном из тех задушевных разговоров в «Белеме» Родри сказал нечто очень важное.

– За всю нашу совместную жизнь я ни разу не видел, чтобы она молилась.

Он произнес это с изумлением, по которому стало ясно, что сам-то он молится – вероятно, втайне, но все равно искренне. Если бы их религиозная жизнь шла бок о бок, может быть, потребность Родри в истине и верности стала менее жгучей? Будь у них вера, в которой они могли бы, так сказать, двигаться свободно и дышать полной грудью, – может, им не обязательно было бы жить в суровом мире, построенном на понятии долга?

Мне, вдумчиво глядящему на сцену, кажется, что я знаю ответ. Родри и Мальвина попали на самый конец великого евангелического движения в христианстве, когда могучий импульс, сообщенный ему Джоном Весли с учениками, начал угасать и уже не преисполнял тех, кто верил, что верит. Могла ли Мальвина, чью семью погубили церковные амбиции и церковное лицемерие, верить всей душой? Она была не святая, а для того, чтобы продолжать верить – горячо и смиренно – религии, которая принесла гибель, унижение и чувство, что тебя предали, нужны стойкость и пламенная душа святого.

Что же касается Родри, он расстался с церковью, хоть и не с верой, по другой, отчасти забавной, вполне понятной и простительной причине. Он перерос методизм. В нем было сильно эстетическое чувство, хоть и не утонченное, необразованное, и отвратительные храмы евангелизма, вроде Церкви Благодати, построенной Макомишем, его смешили. Если это – Дом Господень, значит у Господа отвратительный вкус. Если люди, которых Бог собрал в этом доме, – Его избранный народ, то большое спасибо, пускай Он сам с ними и общается. Как журналист, Родри знал слишком много о слишком многих из этих людей, чтобы принять их как равных по интеллекту или этическому уровню. Он не питал к ним злобы – лишь капельку снобизма, даже в чем-то оправданного.

Снобизм, как и любое другое принятое в обществе чувство, обретает характер в зависимости от того, кто его испытывает. Считается, что сноб – мерзкое существо, которое упивается мелкими, несущественными отличиями от других людей. Но можно ли назвать снобом человека, принимающего душ каждый день, за то, что он сторонится другого – того, кто моется и меняет рубашку, носки и трусы раз в неделю? Неужели гурман обязан панибратствовать с варваром, считающим утонченной трапезой лепешку из рубленой плоти мертвых животных и бадью жареной картошки, вымоченной в уксусе? Неужто мы осудим женщину с первоклассной геммой в кольце за то, что она дурно думает о другой женщине, чьи пальцы унизаны фальшивыми бриллиантами? Родри перерос людей, которые были типичными представителями – не то чтобы веры его отцов, но того, во что эта вера выродилась в современном мире.

Конечно, это работа Дьявола – подгрызать веру человека таким образом, пока от нее ничего не останется. Но следует признать, что Дьявол весьма искусный мастер, а потому многие его аргументы невозможно опровергнуть. Вероятно, у Гераклита нашлось бы, что сказать по этому поводу. В чем угодно со временем зарождается его противоположность.

(13)

Если правда говорится в песне, что «Любовь и брак, любовь и брак вместе идут – как возок и ишак», то столь же верно, что «снобизм и искусство, снобизм и искусство вместе идут – как вино и распутство». На второй день распродажи помост аукционера занял мистер Уэрри-Смит, один из лучших специалистов «Торрингтона» по предметам искусства. Он взялся за дело с профессиональным добродушием.

Чтобы развеселить публику, он начал с двух керамических статуэток-шаржей на Гладстона и Дизраэли. Чересчур энергичный захожий покупатель взвинтил цену до двадцати пяти гиней (мистер Уэрри-Смит в принципе не признавал более мелких денежных единиц), и это слегка рассердило одного из членов Кружка, но он знал, где ему без звука дадут за эти статуэтки шестьдесят.