Робертсон Дэвис – Убивство и неупокоенные духи (страница 57)

– И ты выкарабкался! Ты шел путем героя и победил.

– Да ладно тебе! В этом не было ничего героического. Просто приходилось тяжело работать и много чем жертвовать.

– Каждый идет путем героя и совершает героические подвиги, где и когда приходится. Если у тебя достало храбрости сразиться с драконом, или судьбой, или чем угодно, то не важно – победишь ты или падешь в битве, все равно ты герой. Слушай, папа, я всегда хотел спросить – что тебя сподвигло на такой жизненный успех? Такой успех, который наконец привел тебя в «Белем»?

– Честно скажу тебе, Брокки, я думаю, это была лень. Понимаешь, мне всю жизнь хотелось одного, и я старался видеть эту великую цель в конце пути. Я всегда хотел иметь возможность лечь и подремать после обеда минут двадцать. Каждый день. И я понимал, что подмастерью печатника или монотиписту это недоступно. Даже профсоюз не рискнул бы этого потребовать – если бы им хватило фантазии до такого додуматься. Мне было очевидно, что я должен работать на себя, иначе не видать мне дневного сна как своих ушей. И вот я откладывал гроши, экономил на всем, и твоей матери пришлось во многом себе отказывать, и наконец я купил за несколько сот долларов половинную долю в маленькой еженедельной газетке. И получил вожделенный послеобеденный сон. А после этого нужно было просто тяжело работать, как я уже сказал.

– В каком-то смысле эта история чудовищно аморальна. «ЛЕНЬ ПРИВОДИТ ПРЕДПРИНИМАТЕЛЯ К УСПЕХУ» – ничего себе был бы заголовок.

– Ужас просто. Сбивает с толку молодежь. Зато истинно. Ужасные и сбивающие с толку вещи вообще часто бывают истинными.

– И мать тебя поддерживала и стояла за тебя все это время?

– Как настоящий воин. Лучшая в мире жена.

– Тогда что пошло не так?

– Не так? Что ты имеешь в виду?

– Ты же знаешь. Сколько я себя помню, вы двое тянете в разные стороны. Когда вы перестали тянуть вместе?

– Даже не знаю, рассказывать ли тебе.

– Не знаешь?

– Причину-то я знаю. Но я никогда никому не рассказывал. К тому же она твоя мать.

– Это что-то постыдное? Может, у тебя была другая женщина?

– До чего ты банально мыслишь! Если между мужем и женой что-то не так, обязательно должна быть другая женщина! А еще преподаватель литературы. Больше ты никаких сюжетов не знаешь?

– Поменьше валлийской риторики. Выкладывай. Неужели ты думаешь, что я недостаточно взрослый?

– Мы были очень близки. Не как в голливудских фильмах, а по-настоящему. До тебя у нас был другой ребенок. Где-то через год и два месяца после свадьбы. Мы тебе не рассказывали. Девочка, родилась мертвой. Это был удар, но мы его пережили. Интересно, что делают с мертворожденными детьми? Доктор его унес. Возможно, закопал в саду под розами. Он что-то бормотал об осложнениях у старородящих, но я не обратил внимания. Мне надо было утешать твою мать. А потом Джон Вермёлен написал историю семьи.

– Я и не знал.

– Я ее не держу в доме, и твоя мать, думаю, тоже. Но у меня в редакции газеты, которой я тогда владел, была маленькая типография, и Джон попросил меня отпечатать его книгу. Брошюрку, по сути. В ней перечислялись все члены семьи вплоть до момента публикации, и тут я обнаружил правду о твоей матери.

– Господи, да что же такое?

– Когда мы поженились, она соврала насчет своего возраста. Убавила себе добрый десяток лет. Я пришел в такую ярость, что расплакался. Стоял и плакал прямо у стола для верстки. Я вспомнил, как патер мне однажды сказал: «Родри, ты не можешь не знать, что Мальвина много старше тебя. Это весь город знает. Ты что, не слышал?» Но я был упрям и сказал, чтобы он занимался своими делами и не лез в мои. Когда я пришел к твоей матери и спросил ее в лоб, у нас вышла ужасная ссора. Длиной в несколько дней. Она не защищалась. Только рыдала. Она меня обманула, и я думал, что никогда ее не прощу. Но все же простил, и ты – свидетельство этого. Когда ты родился, твоей матери было почти сорок пять лет, а в те дни – сколько тебе сейчас? самому уже сорок пять? – рожать в этом возрасте считалось очень рискованно. Но с тобой, кажется, все в порядке. Ты долгодум, как и положено детям немолодых родителей.

– Но как вы могли так ужасно ссориться из-за какой-то ерунды?

– Ничего себе ерунда! Ты правда так думаешь?! Господи, Брокки, это же значит пойти против истины и верности. А что такое брак, если он не стоит на истине и верности?

– Говорят, есть еще такая штука, любовь называется.

– Так ведь любовь и есть не что иное, как истина и верность.

– Нынче, кажется, придают больше значения физической стороне дела.

– Вот именно! Подразумевая секс. Половое влечение – это инстинкт. Кое-кто считает секс высшим наслаждением на свете, но что можно на нем построить? Брак длиной в сорок-пятьдесят лет? Нет, для этого нужны истина и верность – они остаются, когда секс уже давно ушел в прошлое.

– Это очень по-конфуциански.

– По слухам, Конфуций был не дурак.

– Женщинам нужна любовь.

– Вот, значит, что им нужно? Я всегда хотел узнать.

– И Фрейд тоже.

– Он-то наверняка знал. Я думал, он знал все.

– Заявил, что этого не знает.

– Он ведь был великий мозгоправ, верно?

– Ну, наверно, можно и так назвать.

– Он был позже меня. Я его никогда не читал. Про него читал время от времени.

– Он писал, что показатель психологического здоровья – способность работать и способность любить.

– Я определенно способен работать. И я по правде очень любил твою мать. В самом начале. Настоящей любовью, а не только постельной.

– А она тебя любила?

– Наверно, настолько, насколько способен человек, выросший в таком ужасном доме, у таких ужасных родителей. Теперь я понимаю, что был совсем желторотый, когда мы поженились. Тогдашняя жизнь сильно отличалась от нынешней. Мы оба были девственниками. Ты знаешь, что за все наши долгие годы брака я ни разу не видел ее голой? И даже не знал, насколько ужасно болезнь изъела ее левую грудь? Врач мне сказал, а я понятия не имел – не больше, чем любой посторонний. Но конечно, так жили ее родители. Мать – старая горгона, язык как обоюдоострый меч. Надеюсь, ты хорошенько посмотрел на родителей Нюэлы, прежде чем на ней жениться.

– Милые, приятные люди. Отец – адвокат в графстве Корк.

– И католики?

– Отпавшие.

– Ну вот. Теперь ты знаешь.

– Слушай, папа… насчет ее лет… я честно не вижу, почему ты так серьезно к этому относишься.

– Она отошла от истины и верности.

– Да ладно тебе!

– Христос простил прелюбодейку, но я не помню, чтобы он хоть раз простил лжеца. И потом, было еще то, другое.

– Что другое?

– Вот это. Уэльс. Когда у меня появилась возможность ездить сюда каждое лето, твоя мать уперлась намертво. В эту страну она не могла за мной последовать. Даже не пыталась.

– Она из лоялистов. Ее родина – Канада.

– Она не хотела понимать, что моя родина – здесь. Она не желала позволить мне быть верным Уэльсу, но и помешать не могла, так что непреодолимая сила наткнулась на неподвижный предмет… В итоге – тупик.

– Я смотрел на это по-другому. «Пекарь свое, черт свое». Вы двое сражались за меня, за мою верность той или другой земле. Ты хоть немного представляешь, насколько тяжело это было ребенку и еще тяжелее – подростку?

– Какое-то время мы думали, что ты верен исключительно Джулии.

– Может, и так. Но если и так, это было лишь средством сбежать от невыносимо напряженной атмосферы дома.

– Напряженной? Что это вдруг?

– Наш дом был театром военных действий. Полем психологической битвы, где не прозвучал ни один выстрел, но враждебные чувства и решительное противостояние расползались, как отравляющий газ.

– Ты преувеличиваешь! Кто у нас теперь валлийский риторик?

– Я. Но иначе нельзя. Только преувеличением можно заставить тебя понять, как я чувствовал себя в этом доме – день ото дня, год от года. Мать твердо намеревалась перетянуть меня на сторону Канады. Ты вечно тряс у меня перед носом, как приманкой, красотой и романтикой Уэльса. Когда ты предложил отправить меня учиться в Оксфорд, мать сразу поняла, к чему ты клонишь. И прикинулась инвалидом, и настояла, чтобы я пошел в Гарвард, чтобы сразу примчаться домой, если ей покажется, что она умирает. Ну ты знаешь, о чем я. Гарри Лодер не устраивал столько последних гастролей, сколько раз она собиралась умирать. Гарвард не в Канаде, но все же в Новом Свете, а мать была уроженкой Нового Света до мозга костей.

– Ну хорошо. Раз уж мы начали разбирать прошлое, скажи мне, только начистоту. На чьей стороне ты в результате оказался? Кому ты принадлежишь – Новому Свету или Старому?

– Звучит как название романа Генри Джеймса.

– Не читал такого.

– И не надо. Но он тоже задавал такой вопрос и в итоге выбрал Старый Свет.