Робертсон Дэвис – Убивство и неупокоенные духи (страница 34)

Мистер Макомиш, заносчивый эгоист, недооценивает Гила. Недооценивает юных влюбленных всех времен. Гил будто наяву слышит, как взмывает ввысь голос матери, декламирующей Оссиана:

«Дивно вздымались пред ним перси девы, белые, словно лебеди грудь, плывущей по быстронесущимся волнам. То была Кольна-дона, владычица арф, дочь короля! Ее голубые глаза обратились на Тоскара, и любовь ее воспылала!»[20]

– И вот наконец пришло для меня время заговорить с Нельсоном Вандерлипом и просить у него руки Вирджинии. Ох как я трусил, клянусь Вечным! Никто никогда, за всю историю человечества, так не трусил, как я в тот день. Нельсон был в черном шелковом жилете, с кармашком для часов, а на цепи от часов у него висело множество печаток, и еще у него были старомодные бакенбарды: не борода, а такие большие пушистые штуки по сторонам лица. Моряки называют такие «хваталки для бугров», уж не знаю, что это значит. И вот он сидел после воскресного ужина в гостиной и только поглядывал на меня полузакрытыми глазами.

Да, думает Гил, точно так же, как ты смотрел на меня, когда я просил руки Мальвины. И ты тогда мне сказал, что я занесся не по чину, ты… неудачник!

– Впрочем, он был благосклонен. Но сказал, что придется подождать. Отслужить семь лет за Рахиль, как он выразился: он вечно сыпал цитатами из Писания. Но я больше ни о чем и не просил. Он не сказал «нет». Должно быть, увидел во мне правильные задатки. Понял, что на меня поставить – верное дело.

Скоро новость облетела всю семью, и все восприняли ее очень любезно, кроме Синтии – она одна из всех девочек была до сих пор не замужем, притом хромая и с характером что твой ящик битого стекла. И я отправился доказывать, что я достоин. И доказал, клянусь Вечным!

Конечно, мне пришлось уехать. В нашем городке я уже научился всему, чему можно. Я отправился в Гамильтон и поступил на работу к крупному строителю, по правде крупному, к одному из Депью. И там выучился не только плотничать, но и столярничать, а еще – самой сути строительного дела. И все, чем я занимался, у меня выходило лучше, чем у других, оттого, что я умел делать расчеты. Потому что много есть хороших работников, которые считать не умеют, ни за кислые яблоки. У них голова не так устроена. Для этого нужен талант, понимаешь? Основам может научиться любой дурак, а вот применить их не сумеет. Не видит, как они относятся к его работе. И я знатно потрудился на Депью, пока не понял, что пришло время идти к Нельсону Вандерлипу требовать свою невесту. Я скопил денег. Экономил, во всем себе отказывал и за все пять лет повидался с Вирджинией только пять раз. Но она была мне верна. Довольно-таки верна – думаю, так будет точнее.

Я не говорю, что она грешила. Ни на йоту. Но она была молода и прелестна, и вокруг нее толклись парни, а один школьный учитель ей даже стихи писал, и она показала их мне, и мы вместе посмеялись. А ведь мне следовало задуматься, Гил. Что это за женщина, которая смеется, когда мужчина выплескивает ей свое сердце, пускай и плохими стихами? Потом-то я понял, когда было уже поздно. Но тогда я смеялся вместе с ней. «Может, учитель он высший сорт, но стихи у него как горбыли», – сказал я и счел себя остряком. А ведь ему повезло, черту этакому, хоть он и скис, когда Вирджи указала ему на дверь.

Не то чтоб она его к себе подпустила. В наше время такого не полагалось. Я был ее признанным женихом, но едва смел обнять ее за талию, а что до поцелуев – я однажды попытался, но она отскочила, как бешеная, и заявила: «Не смей меня целовать без спроса – может, я не хочу». А я был осел ослом, мне и в голову не пришло: чувствуй она ко мне то же, что и я к ней, она бы хотела целоваться, и еще как. В то время очень большое значение придавали девичьей чистоте. Тогда девушки не хотели. Многие и после свадьбы не хотели, и я не мог понять, как они заводили детей. Но потом я и это узнал.

И вот наконец я скопил несколько сот долларов, и нас с Вирджи обвенчали в веслианской методистской церкви, и был торжественный ужин у Вандерлипов, и я поразился тому, сколько родни у меня вдруг объявилось и какими черными овцами в стаде выглядели мои родители, сидя за тем столом – его ради такого случая вынесли во двор. Я произнес речь, над которой перед тем пришлось попотеть, – о том, как благородно со стороны Вандерлипов отдать свою последнюю дочь бедняку вроде меня и как я постараюсь быть во всем ее достойным. На медовый месяц мы поехали в Буффало на старом пароходе «Красный мундир», с гребным колесом на корме. Никому не посоветую проводить медовый месяц ни на пароходе с гребным колесом на корме, ни в Буффало.

(5)

Пока мистер Макомиш рассказывал, все, о чем он говорил, проходило передо мной на экране, причем гораздо откровенней, чем в его словах. Потому что он был лишь голос за кадром, конечно. Я видел, что Вандерлипы рады-радехоньки избавиться от злоязыкой дочери. Теперь, когда и Синтию – не самую завидную невесту, потому что она в детстве попала ногой в колесо воза с сеном и эта нога была короче другой, – выдали за Дэниела Бутелла, видного мужчину с пышными усами, коммивояжера по сухому товару, родители девятнадцатого века могли считать свой родительский долг выполненным.

Прежде чем бричка – кнут кучера был увит разноцветными лентами – двинулась к пароходной пристани, Нельсон Вандерлип с отцовской щедрой улыбкой вручил Уильяму в конверте брачную долю Вирджинии – чек на двадцать пять тысяч долларов: значительное состояние по тем временам и для жениха такого полета.

(6)

«Какой-нибудь ратник седой, полуслепой от старости, сидя ночью в чертоге, повествует сыну о ратных своих деяниях и о гибели Дунталмо мрачного. Юный лик склоняется в сторону гласа его; удивленье и радость сияют во взоре!..И я привел к нему белогрудую деву Кольмалу. Они поселились в чертогах Теуты…»[21]

Слова Оссиана, не до конца понятные, всплыли в памяти Гила. Подходят ли они к этой печальной истории плотника и дочери богатого фермера? К самому Гилу – как он сидит и слушает мистера Макомиша? Это как посмотреть, конечно.

– Забудем пока про медовый месяц и все, что из него получилось. – Мистер Макомиш почти добродушен; снадобье сделало его разговорчивым.

Но о! как холодно в пустой комнате, как зловещ свет лампы! Неужто мне всю ночь тут сидеть, думает рыжеволосый юноша. Он боится мистера Макомиша, и не без причины, поскольку тот, как известно, в гневе жесток – именно потому его брак разрушился, а дочери привыкли бояться отца. Состояние же мистера Макомиша пожрала его страсть к морфию. Семья хочет только одного – избавиться от него, и Гила послали затем, чтобы оформить это по закону. Ясно, что Макомиш ничего не подпишет, пока не расскажет все, но как долго он будет рассказывать? По временам Гил задремывает, но вздрагивает и пробуждается, чтобы снова очутиться лицом к лицу со страшным стариком. Стариком? Да не так уж он и стар; ему лет пятьдесят шесть – пятьдесят семь. Теперь он пододвинул стул так близко, что уперся костлявыми коленками в молодые колени Гила.

– Я был увенчан успехом, Гил. То есть в пределах, доступных человеку моих талантов, строителю, досконально знающему свое ремесло, как мало кто из строителей знает, вот что я тебе скажу. С капиталом Вирджинии я основал свое дело на твердой ноге. Я умел найти лучших рабочих и лучшие материалы, а также использовать то и другое наилучшим образом. Все, что я тогда построил, стоит и по сей день и будет стоять, пока не снесет какой-нибудь дурак. Знаешь такую присказку, а, Гил? Якобы строитель, который строит на века, – предатель своего ремесла. Но так говорят только жулики. Любой, кто хоть что-то собой представляет, старается делать свое дело как можно лучше. Строить на живую нитку – грешно. А я был добродетельным строителем. Я всегда был добродетелен, что бы там ни говорила Вирджиния. Старуха Синтия Бутелл отравила ей душу. Вирджи не дурная женщина, просто обозленная. Вот Синтия – та дурная.

С самого начала мне сопутствовал успех, и все, кому нужна была работа на совесть, приглашали меня. Но решающая удача пришла ко мне года через полтора после того, как я открыл свое дело, – это когда мне заказали строительство особняка миссис Джулиус Лонг-Потт-Отт.

От такого имечка глаза на лоб полезут, а? Но она была заводилой среди городских дам, и притом богачка, деньгам счету не знала. В девичестве она звалась Луида Бимер, но вышла замуж за мистера Лонга, старого лавочника с толстой кубышкой. Не прошло и года, как он подавился рыбьей костью и умер, и вдова вскоре вышла за мистера Потта, который держал «Дворец фарфора» на Колборн-стрит. Луида была хорошенькая, и милая тоже (а одно с другим не всегда ходит вместе), но ей не везло с мужьями – а может, как раз везло, смотря с какой стороны поглядеть. Не прошло и двух лет, как мистер Потт свалился с лестницы – оказалось, он тайно пил – и сломал шею. Так что Луиде даже новый траурный наряд не пришлось покупать, только обновить те вдовьи одежки, что она раньше носила по Лонгу. И они были ей до того к лицу, что едва прошел обязательный год траура, она сразу вышла за старого Отта, немца, у которого денег столько было, что и палкой не разгонишь, – он их заработал на торговле свиньями. И вот Луида осталась трижды вдовой, с тремя капиталами, а ей еще и тридцати не было, когда старый Отт помер – от слишком красивой жены, как говорили, но в подобных случаях всегда так говорят. Она была такая порядочная, что не отказалась ни от одной из мужниных фамилий и стала – и до сих пор остается – миссис Лонг-Потт-Отт. Настоящая важная дама, с собственным салуном.