Робертсон Дэвис – Убивство и неупокоенные духи (страница 35)

Всякие фу-ты ну-ты твердят, что надо говорить «салон», но это разве что по-французски, а означает все едино салун. Я всегда говорил «салун», и она вскоре перестала меня поправлять. У нее там собирались по пятницам, в четыре часа, пили чай и говорили о политике или о тиятрах до полшестого. Очень избранное общество. Сбоку тихонько играл струнный оркестр Фрэнка Шалопки, и Ида ван Кортленд, актриса, заглядывала время от времени, когда бывала в городе. Актрис там принимали – замужних то есть. В салуне у миссис Джулиус Лонг-Потт-Отт придерживались очень передовых взглядов.

А тот дом, где все это творилось, построил я. Был и архитектор, из Торонто, он начертил планы, но я исправил у него кучу ошибок. Ну знаешь – двери, которые врезаются друг в друга, открываясь, и закутки, которые никак не протопить, что хочешь с ними делай. Архитектор был не очень рад, что я ткнул пальцем в его ошибки, но я его переспорил, и миссис Лонг-Потт-Отт встала на мою сторону. Она была очень практичная, хоть и делала вид, что вовсе не училась когда-то в одном классе со своей нынешней горничной, Олой Миллард. Ола иногда смеялась над тем, как высоко залетела Луида Бимер – до того, что «обедает» в полседьмого вечера, в отличие от всех нормальных людей, которые обедают в полдень и едят горячий ужин в полшестого. Причем до ужина Луида обязательно «переменяет туалет» – так она называет, когда снимает одни тряпки и надевает другие. Но при всем при том она была разумная женщина, понимала, когда для нее делают хорошую работу из хороших материалов, и я старался как мог.

Ты не поверишь, на какие ухищрения часто шли тогдашние строители. Любимым фокусом у них было – сделать двери и всю плотницкую работу из какого-нибудь хлама вроде сосны или ели, часто даже сырой, а маляр потом все покрывал специальной краской из свинца, олифы и киновари, так что казалось – это красное дерево. Но как только приходила зима и в доме начинали топить, из дерева проступала смола! Такую отделку называли «драконова кровь». Жульничество!

Уильям Макомиш до таких штук не опускался. Лучшее дерево, лучшая работа – сверху донизу. Конечно, это было недешево. Дом Лонг-Потт-Отт обошелся куда дороже сметы. Но чего вы ждали? Архитектор узнал, как я ловко вывожу лестницы, и вставил в чертеж настоящую красотку – она вилась этаким загибом и стояла сама в себе, не опираясь о стену. Он показал мне чертеж, и я знаю, он ждал, что я растеряюсь, но я ему заявил – хладнокровно, что твой огурец: «О да, но это ведь вам не простое , какое каждый день видишь, – это посложней будет, верно? Я погляжу в свою таблицу тангенсов и к утру все для вас рассчитаю. Такие треугольные забежные ступени надо очень тщательно рассчитывать. А перила? Скрытый «ласточкин хвост» будет то, что надо. Я сам этим займусь, чтобы все было как следует». Клянусь, он чуть не упал! Он сроду не встречал такого мастера, как я. В результате я взял свое с окном-подковой в парадной гостиной. Архитектор его не хотел. Сказал, что оно вульгарное, но это только из зависти. Миссис Лонг-Потт-Отт захотела такое окно, потому что никто из ее знакомых про такое даже не слыхал и ни у кого такого не было, а она сказала, что это «мавританский штрих». И окно сделали подковой, и такое окно стало моим фирменным знаком – с тех пор я вставлял его во все дома, которые строил. Видишь, в моем доме тоже такое – он мой, пока меня не уведут отсюда.

После того мне уже удержу не было. Все меня приглашали работать, наперебой. Но я не шел к кому попало. Я строил только для людей, которых уважал и которые уважали меня. Архитектор был не нужен. Я справлялся лучше любого архитектора, какого они могли бы найти. Я создал отличные вещи. Вытворял с деревом и кирпичом такое, что никому до меня и не снилось. В салуне кое-кто говорил, что моя работа чересчур орнаментальна, но что мне до них? Они были не из тех, кто заказывает мне дома. Они были из тех, кто, как тараканы, набегает в чужие дома, стоит мне их построить.

(7)

– Оглядываясь, я вижу, что у меня был выдающийся послужной список. Я не только строил, но и помогал другим строителям. Поверишь ли, Гил, я единственный на всю округу умел вывести лестницу. Даже самую паршивую – ну знаешь, такую, которая вставлена между двумя стенами. Другие строители возились, мучились – и выходило, что верхний подступёнок кончается слишком высоко, или сама лестница такая крутая, что больше похожа на стремянку, или ступени слишком узкие – а это для стариков смертельно. В общем, ты не поверишь, что они творили даже при таких простых расчетах. Потому что, понимаешь, они были просто плотники. Только полный глупец мог бы назвать их строителями, не говоря уже – мастерами вроде меня. И я им предлагал: «Если хотите, я спроектирую вам лестницу и возьму за это двадцать пять долларов», и они отшатывались, будто их ножом пырнули. Но кто не хотел, чтобы лестница выглядела позорно, те платили. Я только на этом в свое время зарабатывал до ста долларов в месяц.

Но у каждой карьеры есть свой зенит, и мой наступил, когда веслианские методисты решили обойти англикан и католиков и построить себе лучшую церковь в городе. На методистов всегда смотрели сверху вниз, считая их бедняками, но времена переменились, и теперь к конгрегации принадлежало несколько богатейших людей города. И они хотели большую, красивую церковь. И конечно, они пригласили архитектора.

Надо сказать, он неплохо справился. Проект был в стиле, который сам архитектор называл мавританско-готическим. «Готический» означало, что он повсюду навтыкал арок и колонн, хотя арки были только для красоты, а колонны ничего не поддерживали. Еще там был крытый портик, и колокольня, и апсида, и зубчатая штука сбоку колокольни, которую он назвал сарацинской.

Пока мистер Макомиш это произносит, мне показывают церковь. Время придало ей некоторый шарм, хотя на самом деле это кошмарное нагромождение ненужных украшательств. Прошли годы, и все стили, намешанные в этом архитектурном ирландском рагу, наконец слились в один: это методистская церковь викторианской эпохи, и ничем другим она быть не может. Кажется, что она выдержит даже взрыв атомной бомбы, а снос ее обошелся бы в целое состояние. Я вижу табличку Фонда исторического наследия; она гласит, что эта церковь – памятник архитектуры. От гордого храма, возведенного на деньги богатых прихожан, до архитектурного кошмара, от кошмара до сокровища отечественной культуры – и всё меньше чем за сто лет. Вот подлинно канадская история.

– Архитектор был образованный человек, во всяком случае для архитектора, но клиенты его не были образованными людьми; они были влиятельными людьми. И кончилось это плохо. Ему позволили делать все, что заблагорассудится, снаружи церкви, но внутри – другое дело. Они хотели сделать наклонный пол, а он сказал, что в церкви такое не положено. Он хотел сделать центральный широкий проход, а они удивились: это еще зачем? Вы думаете, мы тут будем процессии устраивать? Мы вам не католики. Он хотел поставить стол для причастия прямо посреди апсиды, а им это не понравилось: фокусом в церкви должна быть кафедра проповедника и никак иначе. Амвон, с которого звучит Божье слово, обращенное к народу Божьему. Но как же традиции, заикнулся он, а они ответили: какие еще традиции? Вот наши традиции, прямиком от Джона Весли, и мы знаем, что нам надо. Он поместил хор в задней части храма, наверху – на галерке, представляешь, – и орган запихал туда же. Старейшины только расхохотались. Слушайте, сказали они, в хоре поют наши дочки, и мы хотим видеть, как они поют. И мы не для того платим втридорога за орган фирмы «Братья Касаван» с регистром для арфы, регистром «эуфониум» и даже штукой, которая стучит, как барабан, и кто знает чем еще – чтобы прятать его на галерке.

Архитектор, конечно, надулся и вроде как намекнул, что они невежды. Можете себе представить, как это понравилось старейшинам церкви, из которых любой мог бы купить его с потрохами и даже не заметить расхода. В итоге она вышла такая, какой положено быть протестантской церкви, с амвоном посреди того места, куда все смотрят, а за амвоном – стена из прекрасных органных труб, чисто декоративных, конечно, поскольку настоящие, из дерева и металла, прячутся за ними, а чуть ближе амвона – дугообразные скамьи для хора, чтобы конгрегация могла получше разглядеть хористок и прикинуть, сколько стоят их шляпки, и орган – в оркестровой яме, расположенной еще ближе, так что макушка органиста торчит из-за красной занавесочки. И тут случился главный скандал.

Все вышло из-за резного украшения – оно должно было идти поверху над органными трубами, образуя этакий навес над амвоном и скрывая прожектора, которые светили из-под потолка на проповедника. Архитектор запланировал сделать эту штуку из резного дуба – резать тоже должен был я, – и он решил украсить ее надписью Ad Majorem Dei Gloriam на фоне резного узора из листьев.

Латынь! Прихожане орали и визжали так, что, пожалуй, в Гамильтоне было слышно. Латынь! В веслианской методистской церкви! Шум поднялся такой, будто сам папа римский собрался в ближайшее воскресенье захватить храм. Конечно, это значило всего лишь «К вящей славе Божией», но выглядело совершенно не к месту. Вышел ужасный скандал, и архитектор бросил проект.