Робертсон Дэвис – Убивство и неупокоенные духи (страница 33)
Я вижу таверну и унылую комнатушку в ней – это бар. Стены уставлены шкафами, и маленький Уильям, каким он тогда был, играет среди них – ползает от шкафа к шкафу, чтобы посчитать, какое расстояние можно покрыть от одной стены до другой, не врезавшись в ящик со спиртным. Ящиков немного – виски и ром хранятся в бочонках за стойкой бара, и из этих бочонков бабушка – она держит посетителей в строгости, не допуская ни похабных баек, ни брани, – наливает щедрой меркой по пенни за стаканчик. Поскольку закупают виски по двадцать пять центов галлон, такая торговля весьма прибыльна. На столах стоят кувшины с родниковой водой, но мало кто из посетителей разбавляет свою выпивку. Спиртное неплохое в своем роде, но не такое, как мы пьем сейчас, – этому виски придают цвет и вкус щедрой добавкой табачного листа и соли. Есть таверны, где непорядочные хозяева добавляют еще и чуток опия, но миссис Макомиш такого не потерпит. Таверна Макомишей считается приличным местом. Но и в приличной таверне пьют много виски, ибо здешняя клиентура – фермеры, которые могли бы и щелок пить без особого вреда для себя, и путники, прибывающие в неудобных дилижансах, до того тряских, что все косточки себе пересчитаешь. Всем этим людям нужно крепкое питье, чтобы согреться. Но пьяниц отсюда гонят, и миссис Макомиш припечатывает их вдогонку словами Писания: «Вино глумливо, сикера – буйна»[19]. Конечно, к виски это не относится. Капля виски после целого дня тяжелой работы нужна мужчине для утешения, но пьяниц, заливающих глаза, тут не терпят.
(4)
Мистер Макомиш продолжает свой рассказ, наслаждаясь деталями и обрывками информации, которые оказались бы сокровищем для молодого слушателя, будь он историком; но слушатель нетерпелив и отвлекается. Каков показался ему этот длинный, многословный рассказ о былом? Содержанием, если не высокопарным слогом, он напоминает Гилу поэмы Оссиана, которые, бывало, читала им, детям, милая матушка перед сном. Да, Оссиана, чьи повести о древних временах и далеких краях завораживали его в детстве. Оссиан этот был, вероятно, фальшивкой, хотя матушка о том наверняка ничего не знала и любила эти прекрасные поэмы, как любил их и великий император Наполеон; он возил Оссиана с собой в военных кампаниях, и поэт вдохновлял его на славные свершения. Но Гил, у которого выдался трудный день с миссис Макомиш и девочками, засыпает, едва не падает с жесткого стула, дергается и просыпается как раз вовремя, чтобы услышать – то, что в устах барда стало бы повестью о великой любви.
– Посмотреть на нее сейчас, так ты, Гил, этому ни за что не поверишь, но, когда я ее в первый раз повстречал, она была такой прелестной девицей, каких ты в жизни не видывал. Стройная и гибкая, что твоя ива, а какая легкая походка! Конечно, познакомился я с ней в церкви. Где еще я мог бы встретиться с барышней такого полета? Старый лоялистский род и прочее? Но я ее видел и до того, хоть она об этом и не знала, увидел ее голую ножку и чуть не умер на месте – такая она была стройная и белая.
Ты понимаешь, мы все ходили в церковь пешком – по воскресеньям не полагалось ездить, можно было только в храм Божий и только пешком, – и я шагал вдоль ручья Фэрчайлд, потому как то был кратчайший путь с фермы, где я жил и столовался, и я наткнулся на стайку девиц – человек пять или шесть, – они сидели на бережку ручья и натягивали чулки. Понимаешь, они шли босиком почти до самой церкви, а потом мыли ноги в ручье и тогда уже надевали чулки и башмаки, чтобы не появляться пыльными среди всей паствы. О, тщеславия было достаточно и среди веслианских методистов, скажу я тебе! Тщеславие нельзя искоренить, потому как дьявол этого не потерпит, вот почему. Я услышал, как они смеются, и не показался из кустов, а начал подглядывать. Дьявол, понимаешь? Я не знал, чем они там заняты, но хотел на это посмотреть. И Вирджи была среди них, она махала голыми ножками, чтобы они обсохли, и что-то жевала. Знаешь, что это было? Лента. Розовая лента. Она ее жевала, чтобы намочить, а потом натерла ею губы, чтобы они стали прелестного розового цвета! Дьявол! И я подумал: вот эта девица мне подходит – та, в которой Дьявол! Ей было шестнадцать лет, но уже хорошо развита. Ну, ты понимаешь. Хорошо развита, но не слишком, в отличие от некоторых других девиц, у которых груди были как ведра на четыре кварты. И всё. Я погиб.
Но как же сопляку вроде меня, только-только вышедшему из подмастерьев в плотники, познакомиться с такой барышней? Она была Вандерлип, а там и тогда это значило очень много.
Конечно, я про нее разузнал, а как же. Расспрашивал всех и думал, что я умный и никто ни о чем не догадается, но, видно, все догадались. Как говорят, любовь и кашель – две вещи, которых не спрячешь. Вандерлипы были из рода Вермёленов и Гейджей, самого важного в округе. Старый Гус Вермёлен тогда уже помер, но успел сколотить мошну как земельный агент, вот что. Сестра его Анна тоже померла, не так давно, в преклонных летах, – клянусь, старушонка была крепкий орешек! Клянусь Вечным! Она сбежала от янки после революции в Штатах и добралась сюда с детьми на каноэ – подумай только, на каноэ, – и получила компенсацию, что выплачивали лоялистам, деньгами и всё вложила в лавку всевозможных товаров. И поднялась, да еще как! Стала даже богаче Гуса. Ее дочь Элизабет приходилась Вирджи бабушкой. Элизабет вышла замуж за Юстаса Вандерлипа – ну конечно, эти голландцы вечно держатся своих – и родила одиннадцать детей, семерых мальчиков и четырех девочек, и каждый из мальчиков стал богатым фермером, или юристом, или доктором, и у всех был солидный капиталец. Даже девочкам обещали деньги, после замужества. Один из сыновей-фермеров, Нельсон его звали, стал отцом моей Вирджи, и у него были свои деньги, помимо того, что старый Юстас мог ему оставить. И кто я был такой, чтобы волочиться за наследницей? А? Молодой плотник, только-только из подмастерьев? А? Кто я был такой?
Я тебе скажу, Гил, кто я был такой. Во мне сидел Черт не хуже ихних чертей. Я умел считать. Особого образования не получил, но пользовался на всю катушку тем, что у меня было. А мне повезло, в школе мне попался один хороший учитель, молодой, по фамилии Дуглас; он преподавал у нас год или два, чтобы скопить денег на колледж, тогда все так делали, и он увидел, что я способный, и научил меня всему, что знал сам. Обычному счету, конечно, – такому, какой бывает нужен купцу в лавке, – но, кроме этого, еще алгебре и Евклиду. Это имя тебе что-нибудь говорит?
Да, конечно, Гил слыхал про Евклида, отца геометрии. Именно в этот момент я уверился, что Гил – мой дед. Значит, мистер Макомиш – не кто иной, как мой прадед, позор семьи.
– Да, я был вооружен Евклидом и вполне готов стать строителем. Не просто плотником, что работают пилой и молотком, сколачивая амбары и курятники и квадратные хибарки для бедняков. Я пылал амбициями и хотел заполучить ту девушку, будь она Вандерлип или кто. Но как это сделать?
Привлечь ее внимание, вот как. И я начал петь в церковном хоре. Пел я не ахти как, но громко и пронзительно. Позже, когда мы познакомились, она сказала, что мой голос перекрывал весь остальной хор. Она сказала, что, когда пели старый популярный методистский гимн,
вся паства возносила хвалу, что у Уилла Макомиша всего один язык. Она сама была остра на язык. Мы в церкви не исполняли ничего трудного – не так, как англикане: они пели партиями, это называлось тоническое сольфеджио или еще какая-то ерунда в этом духе. А мы просто выводили мотив, как можно громче, чтобы вести других за собой. Так и вижу ее – внизу, в церкви, – я пыжусь и ору, а она надо мной смеется. Но я стал заметен среди прихожан-методистов. У меня был самый громкий голос, и я был усердным прихожанином. Я был невысокого мнения о достопочтенном Кэттермоле, проповеднике, но сидел с серьезным лицом и ловил каждое его слово, а это кое-что значило в глазах ее родителей. И вот в один прекрасный день после церкви миссис Альма, жена Нельсона, – изысканная женщина, всегда ходила в прекрасных шелковых платьях – пригласила меня на воскресный ужин к ним домой, к старому Юстасу, в родовой дворец.
Я пошел и изо всех сил следил за своими манерами. Не набрасывался на еду как волк, хотя кормили там несравнимо лучше, чем у нас в пансионе. Все время говорил «Пожалуйста», «Сердечно благодарю, мэм», «Роскошное угощение» и «Спасибо, я до того сыт, что больше ни кусочка не влезет» и почтительно слушал стариков. Старуха Элизабет сидела на одном конце стола, старый Юстас на другом, а по сторонам – вся родня. Я был единственный чужак и, клянусь, чувствовал себя избранным. Эти люди привыкли есть серебряными вилками, и я очень за собой следил. Ни разу даже не взглянул на Вирджинию, она сидела где-то ближе к другому концу этого длинного стола. Но прежде чем уйти, я всем подряд пожал руки, и когда коснулся ручки Вирджинии, то меня тряхнуло, будто я взялся за ручку электрической батареи. И я набрался храбрости и спросил у миссис Альмы, можно ли мне будет навестить их еще раз, и она ответила: «Конечно».
Так все и началось. Еще осень не наступила, как я уже ходил с Вирджинией. Рассказывал ей про свои замыслы. Бахвалился, наверно, как всегда парни бахвалятся перед девушками. Гил, то были славные деньки. Ты наверняка никогда ничего такого не чувствовал. Это было уникально, как мы говорим о некоторых архитектурных задачах.