Робертсон Дэвис – Корнишская трилогия (страница 193)
– А что же Мордред? – спросила Мария. – Мы еще ничего про него не слышали.
– Он один из рыцарей, и он сомневается в Граале, – ответил Пауэлл. – Он может кривиться и насмехаться на заднем плане.
– Сильно, но подходит ли это для девятнадцатого века? – засомневался Холлиер. – Не слишком ли много психологии?
– Нет, – сказала доктор. – Девятнадцатый век не означает примитив. Посмотрите на «Волшебного стрелка» Вебера. В девятнадцатом веке тоже была психология. Ее изобрели не мы.
– Очень хорошо, – сказал Холлиер. – Продолжайте, Пауэлл.
– Во втором акте всякие оперные штуки разворачиваются по-крупному. Начинается с майского гулянья королевы: она со своими дамами собирает в лесу майские цветы. Думаю, ее следует посадить на лошадь. Лошадь – верное дело в опере. Намекает, что на постановку не пожалели денег. Если лошади сделать клизму за час до поднятия занавеса и если ее будет вести достаточно народу, то даже колоратурное сопрано удержится в седле, а выйдет очень красиво. В лесу Гвиневра встречает Ланселота, и они поют о своей страсти – конечно, после того, как свита с лошадью ушли. Но Моргана Ле Фэй в обличье старой лесной ведьмы подслушивает их. Она не может сдержаться. Выскакивает из укрытия, набрасывается на королеву с Ланселотом и обвиняет их в измене королю. Они протестуют, заверяя ее в своей невиновности и преданности Артуру. Когда волшебница уходит, появляется Мерлин и предостерегает влюбленных о зле, скрытом в майских бутонах, и об опасности, которую таит в себе месяц май. Но влюбленные его не понимают.
– Глупы, как все оперные персонажи, – заметил Холлиер.
– Зачарованы, как все влюбленные, – поправила доктор. – Оперные персонажи ничем не отличаются от обычных людей, только мы видим их души.
– Если бы меня о чем-нибудь предупредили волшебница и волшебник, у меня, наверно, хватило бы ума послушаться, – не уступал Холлиер.
– Думаю, да. Именно поэтому о профессорах не пишут опер, – ответила доктор.
– Это лишь первая сцена акта, – сказал Пауэлл. – Декорации быстро меняются – я знаю, как это сделать, – и следующая сцена изображает покои в башне над рекой, выше по течению от Камелота. Гвиневра и Ланселот только что свершили свою любовь. Они в экстазе, но на реке под окнами башни появляется черная баржа, которую ведет Моргана Ле Фэй. На барже плывет Элейна, Лилейная дева из Астолата. Она обвиняет Ланселота в измене и заявляет, что носит под сердцем его ребенка. Гвиневра объята ужасом. Ланселот сознается, что обвинение истинно, но говорит, что возлег с Элейной, будучи околдованным, и подозревает, что чары наслала на него Моргана Ле Фэй. Следует квартет, в котором Моргане Ле Фэй предоставляется прекрасная возможность понасмехаться над Ланселотом. Но Гвиневра по-прежнему в отчаянии. Когда баржа продолжает свой путь по течению, в Камелот, упреки Гвиневры сводят Ланселота с ума. Конечно, у Мэлори он пребывает в безумии много лет. Бегает по лесу, биясь о деревья и попадая в разные членовредительные истории. Но у нас на это нет времени, так что наш Ланселот побезумствует лишь немного. Это будет новинка: сцена безумия, как в «Лючии»[309], но для тенора. Ланселот собирается убить себя во искупление своей неверности, хотя он в ней не виноват. Но Гвиневра запрещает ему. Она говорит, что ненужных убийств не будет, и сама вкладывает его меч обратно в ножны. В заключение этой сцены прибывает усталый гонец с вестью: была великая битва, и Артур погиб. Его тело везут обратно в Камелот для погребения. Конец сцены.
– Да, никто не обвинит нашу оперу в недостатке событий, – заметила Мария.
– События нужны опере как воздух, – сказала доктор. – Никто не будет слушать людей, которые два с половиной часа не переставая поют о своей любви. Пауэлл, продолжайте. Что дальше? Вы убили Артура. Это плохо. Человек, именем которого названа опера, не должен откидывать копыта до самого конца. Поглядите на «Лючию ди Ламмермур»: ее последний акт скучен. Никаких Лючий. Придумайте что-нибудь другое.
– И не подумаю, – сказал Пауэлл. – Последний, заключительный акт происходит в большом зале Артурова дворца в Камелоте. Артур возвращается с победой, хоть и раненый. Он рассказывает о битве, в которой сражался, и о рыцаре в черных доспехах, который вызвал его на поединок. Казалось, что Артур уже побежден, – он упал с коня и мог лишь прикрыться щитом, когда Черный рыцарь уже собирался нанести ему
– Что нанести? – переспросил Холлиер.
Пенни накинулась на него:
–
– Ничего подобного.
– Еще как. Сиди прямо и слушай.
– Так вот, как я сказал, Черный рыцарь уже собирался нанести ему
–
– Все очень рады, что Артур вернулся. Но у самого Артура неспокойно на душе. Он знает, что у него есть заклятый враг. Тут появляются несколько рыцарей, ведя с собою Черного рыцаря – Мордреда. Артур поражен, что его племянник, сын его любимой сестры, ищет его смерти. Мордред высмеивает Артура как глупого идеалиста, ставящего честь превыше власти, и показывает ножны Калибурна, без которых, как он говорит, власть бессильна и все решает меч. Он вызывает раненого короля на битву. Гвиневра выхватывает у него ножны и умоляет короля вложить в них Калибурн, но король не желает об этом и слышать. Они с Мордредом сражаются, и король снова ранен. Пока он умирает, Гвиневра и Ланселот признаются в своей преступной любви. Но – и это кульминация всего сюжета – Артур выказывает чрезвычайное величие души и объявляет, что величайшая любовь – это любовь к ближнему и она выражается не только в физической верности; его любовь и к Гвиневре, и к Ланселоту сильнее той раны, которую они ему нанесли. Он умирает. Картина тут же меняется на Волшебное озеро, по волнам которого Артур уплывает на погребальном челне в туман. При нем только Мерлин, который в последний раз вкладывает Калибурн в ножны и бросает его обратно в воду, откуда он когда-то появился. Артур уплывает к Острову Снов. Занавес.
Даркур и Мария захлопали. Но Холлиер остался недоволен:
– Вы слишком много людей побросали по дороге. Что случилось с Элейной? А с ее ребенком? Мы же знаем, что этот ребенок – Галахад, Непорочный рыцарь, увидевший Грааль. Вы не можете все это так оставить после второго акта.
– Еще как могу, – сказал Пауэлл. – Это опера, а не цикл «Кольцо нибелунга». Нам нужно опустить занавес не позже одиннадцати.
– Вы не упомянули, что Мордред – кровосмесительный плод Артура и Морганы Ле Фэй.
– Нет у нас времени на кровосмешение. Сюжет и так достаточно сложный. Кровосмешение только все запутает.
– Я не намерена связываться с оперой, в которой участвуют младенцы, – заявила доктор. – Лошади на сцене – это уже плохо, а младенцы – чистый ад.
– Зрители решат, что их обманули, – не отставал Холлиер. – Любой, кто читал Мэлори, знает, что это сэр Бедивер, а не Мерлин бросил меч в озеро. А Артура увезли на челне три королевы. Ваш сюжет безобразно далек от оригинала.
– Пускай жалуются в газеты, – сказал Пауэлл. – Пускай музыковеды мусолят эту оперу следующие двадцать лет. Нам нужен связный сюжет, и мы должны его закончить до того, как рабочие сцены потребуют уплаты сверхурочных. Много ли, по-вашему, в зале найдется человек, знакомых с книгой Мэлори?
– Я всегда говорил, что театр – площадное искусство, – с пьяным достоинством провозгласил Холлиер.
– И потому он – живое искусство, – сказала доктор. – В нем есть жизненная сила. Из кучи историй про Артура нам нужно выудить связный сюжет, и Пауэллу это удалось. Лично я весьма удовлетворена его схемой оперы. Пью за тебя, Пауэлл. Ты крепкий профессионал.
– Спасибо, Нилла. Это для меня лучший комплимент.
– Что значит «крепкий профессионал»? – шепнул Холлиер на ухо Пенни.
– Это человек, который хорошо знает свое дело.
– По-моему, это человек, который совсем не знает Мэлори.
– Мне очень понравилось, и я рад, что доктор со мной согласна, – сказал Артур. – Клем, что бы ты ни говорил, это небо и земля по сравнению с той ерундой про голубые ели, которую откопала Пенни. У меня как будто огромный камень свалился с души. Я ужасно беспокоился.
– Считай, твое беспокойство только началось, – сказал Пауэлл. – Но будем решать проблемы по мере их возникновения. Верно, Нилла-фах?
– Пауэлл, ты переходишь всякие границы. Как ты смеешь так со мной разговаривать?![311]
– Ты не поняла. Это слово – валлийское, оно выражает хорошее отношение.
– Ты отвратителен. И даже не пытайся объяснить.
– «Фах» – это женский вариант «бах». Если я говорю «Сим-бах», это все равно как я бы сказал «милый старина Сим».
– Я тебе никакая не «милая старина»! – взвилась доктор. – Я – вольный дух, а не ножны от меча какого-нибудь мужика! Мой мир – мир бесконечных возможностей выбора.
– Могу себе представить, – сказала Пенни.
– Профессор Рейвен, вы меня чрезвычайно обяжете, если устремите все свое внимание на либретто, порученное вам, – сказала доктор. – Вы уловили