Робертсон Дэвис – Корнишская трилогия (страница 192)
Следующее блюдо Мария подала без комментариев. Это был какой-то красивый десерт из яиц и сливок, загущенный чем-то непонятным.
– Что это? – спросила доктор.
– Это аутентичное артуровское блюдо, и тут уж никто не возразит, – сказала Мария. – Оно называется «овсяный кисель».
Все умолкли. Никому не хотелось спрашивать, что такое «овсяный кисель», но в голову решительно ничего не шло. Мария выдержала паузу минуты две и сжалилась над гостями.
– Вам это не повредит, – сказала она. – Это всего лишь тонко помолотая овсяная мука и кое-что еще для вкуса. Валлийские предки Геранта называли это блюдо размазней.
– «„Пахта и размазня“ – у Монтгомери звонят», – запел Пауэлл на мотив «Апельсины и лимоны».
– А запах! – сказала Пенни. – Что-то неуловимое, восхитительное! Напоминает мне детство.
– Это зюзник, – объяснила Мария. – Весьма артуровская деталь. Наверняка вам в детстве давали леденцы с зюзником от кашля.
– Но не только зюзник, – сказал Холлиер. – Есть еще какой-то вкус. По-моему, это бренди.
– Я уверена, что у Артура был бренди, – заявила Мария. – А если кто-нибудь начнет спорить, я отошлю все это обратно на кухню и прикажу, чтобы вам принесли сырой репы пожевать. Уж репа точно будет аутентичным блюдом древних бриттов, и надеюсь, что всех придир она устроит. Под шампанское репа легче проскочит в желудок.
– Милая, не сердись, – сказал Артур. – Я уверен, никто не хотел тебя обидеть.
– А я в этом не так уверена, и мне уже надоело, что мой ужин проверяют на соответствие археологическим данным. Если моя интуиция подсказывает, что это блюдо артуровское, то оно артуровское, даже если это шампанское, и все тут!
– Конечно, – сказала доктор голосом, гладким, как поданные на стол сливки. – Мы были невыносимы, и я требую, чтобы это немедленно прекратилось. Мы оскорбили нашу
– А? – вздрогнув, переспросила Пенни. – Да, наверно. Все, что подается за Круглым столом Артура, по определению артуровское, верно ведь?
– Вот что мне нравится в вас, канадцах, – заметила доктор, – это ваша готовность признать свою неправоту. Это прекрасная, хоть и несколько опасная, национальная черта. Вам всем стыдно. Мне тоже стыдно.
– Но я не хочу, чтобы кому-нибудь было стыдно, – возразила Мария. – Я хочу, чтобы все были счастливы и не ссорились и не препирались все время.
– Конечно, дорогая, – согласился Холлиер. – Мы неблагодарные скоты, а это – прекраснейший ужин.
Он склонился через голову Пенни, чтобы погладить Марию по руке, но не рассчитал и залез рукавом в размазню.
– О черт! – сказал он.
– Так насчет оперы, – сказал Артур. – Наверно, пора начать ее обдумывать?
– Я думал о ней много часов, – сказал Пауэлл. – Первое, что нам нужно, – это сюжет. И он у меня есть.
– В самом деле? – спросила доктор. – Вы еще не видели музыки и не говорили со мной, но у вас уже есть сюжет. Надеюсь, нам, ничтожным людишкам, позволено будет выслушать этот сюжет, прежде чем мы начнем над ним работать?
Пауэлл выпрямился на стуле и обвел собравшихся улыбкой, которой умел растопить сердца полутора тысяч театральных зрителей зараз.
– Ну конечно, – сказал он. – Сомнений в этом вовсе нет, не навяжу вам свой сюжет, тем более музыкантам. Мы, либреттисты, работаем вовсе не так. Мы знаем свое место в иерархии оперных артистов. Я лишь хотел сказать, что у меня есть основа, которая поможет начать обсуждение нашего оперного замысла.
Как ловко он нами крутит, подумал Даркур. Он использует не меньше трех уровней языка. Грубый, народный язык – когда он обратился к доктору и назвал ее Гуни. И когда называет меня «Сим-бах», и когда так странно ставит слова в предложении – надо думать, копирует структуру своего родного валлийского. Другой язык – нормативный, стандартный, на котором он обращается к незнакомым, безразличным ему людям. И еще – богатый литературный язык: этим языком он не говорит, а декламирует, уснащая свою речь цитатами из Шекспира и более популярных поэтов; этот язык при необходимости переходит в поэтический, бардовский речитатив. Когда такой человек вешает тебе лапшу на уши, испытываешь истинное наслаждение. Он придает блеск языку, который большинство из нас использует как скучный инструмент. Интересно, какой язык он выберет сейчас? Обогащенный литературный, надо думать.
– Историю Артура невозможно собрать в единый связный рассказ, – произнес Пауэлл. – Она есть у нас в элегантной французской форме, в плотной и меланхоличной немецкой, а также в форме, которую придал ей сэр Томас Мэлори, – самой богатой и волшебной из всех. Но за разными формами лежит единая великая кельтская легенда, питающая всю элегантность, всю силу и все волшебство. Поверьте, я не забыл об этой легенде, составляя краткую историю, которую намерен вам сейчас предложить. Но чтобы привлечь зрителей, нашей опере нужен крепкий сюжет, который выдержит всю тяжесть музыки. Музыка придает опере жизнь и чувство, но повествовать она не может.
– Клянусь Богом, вы правы, – перебила его доктор. И прошипела в сторону Даркура: – Шампанского!
– Да!
– А теперь слушайте. Надеюсь, все согласны, что невозможно рассказывать об Артуре, не упомянув Калибурн, великий волшебный меч; мне не нравится название Экскалибур, это поздняя форма. Но мы обречены на скупость! Мы не можем вернуться к самому началу жизни Артура и рассказать, как он обрел Калибурн. Поэтому я предлагаю воспользоваться приемом, на мысль о котором меня навел сам Гофман. Помните, как в увертюре «Ундины» он сразу задает нужный тон, используя голоса влюбленного и духа воды, которые зовут Ундину? Я предлагаю почти сразу, как только начнется увертюра, показать сцену видения – за сетчатым занавесом, чтобы все было как в тумане. Мы увидим Мерлина и Артура на берегу волшебного озера. По взмаху десницы Мерлина великий меч поднимается из воды, зажатый в невидимой руке, и Артур хватает его. Но пока он обуреваем величием момента, из озера поднимается призрак Гвиневры – как вы все, конечно, знаете, это имя означает «белый призрак» – и вручает Артуру ножны для Калибурна. Мерлин приказывает Артуру взять ножны и объясняет ему – не беспокойтесь, я покажу им, как это изобразить на сцене, – что ножны еще важнее меча, ибо, когда меч находится в ножнах, в стране царит мир, а мир – это дар от Артура его подданным. Но за спиной у Артура призрак Гвиневры показывает жестами, что эти ножны – она сама и что, если Артур не осознает ее значения и ее силы, меч ему ничего не даст. Вы понимаете, что я хочу сказать?
– Я понимаю, – сказала доктор. – Меч – мужское начало, а ножны – женское, и, пока они не объединятся, не может быть ни мира, ни процветания, достигаемого мирными искусствами.
– Вы поняли! – воскликнул Пауэлл. – И еще ножны – это Гвиневра, и Артур уже начинает ее терять, потому что возлагает все надежды только на меч.
–
– Его пенис.
– Не очень красивое слово. Это по-латыни и означает «хвост». Как это может быть хвостом, если оно спереди? Неужели в вашем английском языке нет слов получше?
– Есть, но их не принято произносить в приличном обществе, – сказал Даркур.
– О, в приличном! Я плевала на приличия! А ножны – это вещь королевы; какое у вас есть неприличное слово для этого?
Никому не хотелось отвечать, но Пенни шепнула доктору на ухо.
– Среднеанглийский язык, – пояснила она, чтобы придать делу наукообразность.
– Ого, это слово! – воскликнула доктор. – Мы в Швеции знаем его хорошо. Это хорошее слово, гораздо лучше, чем глупое слово «хвост». Я вижу, что наша опера будет весьма глубокомысленной. Еще шампанского, пожалуйста. Возможно, лучше всего будет поставить бутылку рядом со мной.
– Я правильно понимаю, что вы еще до начала оперы сообщаете зрителям: в стране не может быть мира, если король не совокупляется с королевой? – спросил Холлиер.
– Отнюдь, – возразил Пауэлл. – Пролог говорит, что величие страны зависит от единения мужского и женского начал и что меч в одиночку не может принести благородства духа, которое ищет Артур. Не беспокойтесь. Это можно передать умелой работой со светом. Мы не будем вульгарно совать меч в ножны и вытаскивать, чтобы повеселить людей, для которых секс – лишь возня в постели.
– Эта игра больше, чем просто четыре голые ноги под одеялом, – глубокомысленно кивнула Пенни.
– Совершенно верно. Это – единство двух противоположных, но взаимодополняющих разумных начал. Может быть, именно оно и есть Грааль. Но эту идею я оставлю либреттистам на случай, если они сочтут ее полезной.
– Вино в золоте, – вставила Мария.
– Я никогда не думала о Граале в таких терминах, – заметила Пенни. – Интересная мысль.
– Порой и слепая свинья желудь найдет. – Пауэлл поклонился в ее сторону. – А теперь – собственно опера… Первый акт начинается с того, что коварная сестра Артура, Моргана Ле Фэй (она волшебница, а потому, естественно, контральто), пытается выведать у Мерлина его тайны: кто будет наследником Артура? Мерлин некоторое время выворачивается, но не может отказать сестре по ремеслу и в конце концов открывает ей, что наследником станет человек, рожденный в мае, если только Артур не обзаведется сыном. Моргана Ле Фэй вне себя от радости – ее сын Мордред родился в мае, и он – королевский племянник, а значит, ближайший наследник. Мерлин предостерегает ее от излишней уверенности, ибо Артур любит Гвиневру великой любовью, а значит, появление ребенка весьма вероятно. Нет, если Артур будет рисковать жизнью на войне, отвечает контральто… Следующая сцена – собрание рыцарей Круглого стола. Артур повелевает им разойтись в разные стороны на поиски святого Грааля, который должен принести Британии длительный мир и величие. Рыцари, повинуясь приказу, разъезжаются в разные стороны. Но когда является Ланселот, король не отправляет его на поиски: Ланселот должен остаться во дворце и охранять его, ибо король сам хочет отправиться на поиски Грааля, вооруженный великим Калибурном; король вынимает меч из ножен и поет о своем всепоглощающем стремлении. Гвиневра умоляет Артура отпустить Ланселота, ибо она страшится, что преступная любовь, которую она и Ланселот питают друг к другу, навлечет позор на королевство. Но Артур непоколебим. Пока он облачается в доспехи, чтобы отправиться в путь, – это очень зрелищная сцена – Моргана Ле Фэй крадет у него ножны. Воодушевленный, Артур отказывается ждать, пока ножны найдут, и отправляется в путь, провозгласив, что храбрости и силы, символизируемых обнаженным мечом, довольно для победы. Рыцари сваливают искать Грааль, Гвиневра полна тяжких предчувствий, а Моргана Ле Фэй ликует. Конец действия.