Робертсон Дэвис – Чародей (страница 36)
Среди аплодисментов, уханья, свиста и радостных воплей тех, кто ставил на очевидного фаворита, конкурсантка номер одиннадцать двинулась к сцене. На вид я дал бы ей лет пятьдесят. У нее было тупое выражение лица, типичное для тех, кто дышит ртом. Я сунул ей конверт, который, как мне сказали, содержал двадцатидолларовую банкноту, и отпечатанную на машинке грамоту, которую я подписал, засвидетельствовав победу. Подписался я так: «Джейсон Пик, доктор медицины, член Королевской коллегии врачей». И, подумав: «Где наша не пропадала», добавил: «Кавалер ордена
Моя работа была завершена. Зрители получили все, что хотели. Они разбились на группки – одни ставили пиво неудачливым участникам соревнования, другие им сочувствовали, третьи сгрудились вокруг радостной миссис Лимбургский Сыр; насколько я мог судить, ей остались считаные годы, чтобы насладиться своей славой.
Коротышка без пиджака схватил меня за руку: он был из тех, кто не может общаться с человеком, если не хватает его руками.
– Пойдемте, док. Вы справились – просто блеск. Молодца. Присудить награду женщине – это отличный ход. А то девочки вечно ворчат, что мальчики захапывают все себе. Мастерский ход! Но я знаю, что вам сейчас нужно. Пойдемте.
И он потащил меня в захламленную контору в глубине здания, где щедро плеснул в стакан неплохого бренди.
– Это чтобы нос прочистить, – сказал он, и я выпил залпом. Зелье и впрямь оказалось лечебным.
Позже, когда я нашел Дуайера и Джока, они осыпали меня похвалами. Они и не подозревали, что я на такое способен. Я вышел с козыря. Я шутник не хуже их самих. Моя речь была – как бы это сказать – чисто мефистофелевской. И так далее. Но лучшая новость была в запасе у Дуайера.
– Мы окончательно подобрали состав для «Фауста». Ты, Пайк, будешь дублером на роль Вагнера, а также сыграешь маленькую, но приятную роль Ученика в той сцене, где Мефистофель переодевается в Фауста. Зрители просто попа́дают, мальчик мой!
11
Репетициям «Фауста» был нанесен сокрушительный удар, когда Элейн Уоллертон, которой, естественно, дали роль Маргариты, сошла с трамвая на скользкую, обледенелую мостовую и так сильно растянула щиколотку, что ни в коем случае не могла играть. Смятение! Переполох! Бегите, бегите, скажите королю, что небо падает! В кратчайшие сроки, за неделю, дублерша Нюэла Коннор должна была освоить роль. О счастье! Она уже выучила все слова! О блаженство! Она внимательно слушала на репетициях и знает все мизансцены! Она сойдет, хотя, конечно, она отнюдь не
И впрямь. Она гораздо лучше, хотя никто не желает признать, что дублерша может оказаться лучше примадонны. Но Нюэла Коннор выглядела как невинная девушка, в отличие от Элейн, – та, хоть и добрая душа, девственницей не была никогда. Некоторые женщины уже родятся дефлорированными. Нюэла Коннор была ирландка и приехала в Канаду недавно. Миниатюрная, но не принадлежит к неприятному типу девиц – фарфоровых куколок. Красивая типичной ирландской красотой, с густыми черными волосами и синими глазами под сенью черных ресниц. Что лучше всего, у нее был подлинно прекрасный голос – с очень легкой ирландской интонацией, а не утрированный акцент, как в мюзик-холле. Идеальная Маргарита – для всех, кроме закоренелых уоллертонистов, а их было много. Она была совершенно очевидно умна, но режиссер разговаривал с ней как с дурочкой, поскольку она раньше не играла в театре, а следовательно, по всем законам мира искусства не могла не быть глупой. Скоро стало ясно, что она отлично держится на сцене, и мало-помалу предубеждение против нее угасло.
Я влюбился в Нюэлу Коннор, будто свалился с уступа в бездонную пропасть. Мои чувства к Элейн Уоллертон увяли, как цветы, проклятые Мефистофелем. На прелести Нюэлы нашлись и другие претенденты. Но каким-то чудом я обставил их всех, и именно мне выпала честь провожать ее домой после репетиций.
Нюэла одна из всех знакомых мне девушек обладала чувством юмора. Разумеется, я встречал множество девушек, которые все время смеялись, часто – когда смеяться было особенно не над чем; за этим девичьим смехом всегда можно было разглядеть унылые лица матерей – мрачные пророчества того, какими их дочери станут со временем. Элейн Уоллертон неплохо владела искусством иронии; но когда смеялась Нюэла, это был тихий, самодовлеющий, искрящийся восторг перед бесконечной комедией жизни. Она смеялась нечасто, но мне казалось, что ее смех может зазвучать в любую минуту, и ее взгляд на мир – и на меня, конечно, – был приправлен очаровательной, скромной насмешкой. С ней можно было говорить серьезно о серьезных вещах, но всегда с ощущением, что смех вот-вот восторжествует. Я был очарован так, как никогда и не мечтал, и до сих пор вспоминаю об этом с нежностью. Нюэла была и остается любовью всей моей жизни. Я уверен, фрейдисты нашли бы что сказать неприятного о человеке, который влюбляется в двадцать четыре года и навсегда, – эта любовь меняется в зависимости от времени и обстоятельств, но проходит с ним через всю жизнь. Однако на свете много такого, чего фрейдисты не знают и что известно лишь тем, кто «воскормлен медом и млеком рая напоен»[39].
«Фауст» издавна притягивает литературоведов. Сколько бы Гёте ни протестовал, объясняя, что эта пьеса не философская, что автор ничего не «хотел сказать», что он – поэт и, подобно Шекспиру, не скован свинцовыми кандалами идеологии и пытался выразить лишь то, что нашептано его музой, литературоведы никак не могут оставить «Фауста» в покое. Казалось, все ученые Торонто, умеющие читать по-немецки, околачивались на наших репетициях и шепотом спорили в глубине зала – по временам эти диспуты так отвлекали актеров, что режиссер угрожал выгнать ученых вон. В университетах искусство всегда под угрозой – там слишком много народу, от молодежи до стариков, любят дискуссии больше, чем искусство, и трясутся над текстом: для них это питательный пеммикан[40], и они обожают его жевать.
– Мервин, старина! – кричит режиссер, сидящий за столом в зрительном зале. – Можно побыстрее? Ты очень тянешь.
– Я пытаюсь передать мысль.
– Мысль сама о себе позаботится. Поддай жару.
– Как пожелаешь, старина. – И Мервин начинает обиженно тараторить.
– Это, конечно, чрезвычайно далеко от Гёте. Столько всего выброшено! Ты заметил?
– О да. Я досконально знаю текст. Но чего и ждать от этих театральных деятелей.
– Конечно, почтенный
– Разумеется, знаю! За кого ты меня принимаешь? Я впитал «Фауста» с материнским молоком, извини за неделикатность. Но Гёте никогда не ставил собственные пьесы. Ему приходилось ставить всякий мусор, чтобы забавлять придворных. Наконец он подал в отставку, не желая работать над пьесой
– Прошу прощения?
– «Пес Монтаржи», автор Пиксерекур. Не слыхал? Пёсья пьеса. В главной роли – дрессированная собака, разоблачающая негодяя. Гёте этого не потерпел. Он не любил собак.
– А, понятно. Конечно, это не моя эпоха.
– Мне не нравится, что перевод очень плохой. И в самом деле порезан как черт знает что.
– Ш-ш-ш! Здесь дамы!
– Эта крошка Коннор, ты знаешь… Здесь что-то не так. Как ты думаешь, может, она спит с Форсайтом?
– Девушка? Ты с дуба рухнул.
– Я бы предпочел Дульче Моул. Она зря пропадает в роли Лизхен.
– Ее муж, старый Декорум, с тобой согласен.
– Почему ты его так назвал?
– Потому что на сцене он как деревяшка, чисто для декорации. Впрочем, его можно использовать в Голсуорси – там много таких ролей. Но еще из-за Дульче. Ну ты понял – Дульче и Декорум. Дошло?
– Боюсь, что нет.
– Ну как же! Ты что, не помнишь:
– Это что такое?
– Это Гораций. Я думал, все знают. «Сладостно и достойно умереть за родину».
– А Моулы тут при чем?
– Госссподи! Дульче и Декорум. Потому что ее зовут Дульче и она весьма сладостна, а он – декоративен. Ну, дошло наконец?
– Так себе шуточка, если хочешь знать.
– Уже не хочу.
– Фы, конешно, согласны с тем, што я скашу: они пытаются исобрасить
– Но им бы все равно не удалось найти подходящего актера и изобразить Проктофантасмиста на сцене надлежащим образом… как следует… с полным пониманием…
– Если пы они попросили меня, я пы сам попытался, хоть моя феликая скромность… э… как это?
– Вмешательство? Вмешалась? В общем, помешала бы присущая вам скромность. И еще вам пришлось бы сбрить бороду.
– По срафнению с Гёте таше порота… Как это кофорят… пестелица.
–
В общем, «Фауст» был поставлен и получил широкое одобрение, доказав, что «Гильдия актеров» в самом деле серьезный коллектив, стремящийся донести до жителей Торонто шедевры мировой драматургии; и это во времена, когда гастролирующие труппы из Англии и Штатов реже навещают город из-за растущих расходов и жестокой конкуренции со стороны кино. Нас хвалили за оригинальные декорации в виде силуэтов, представляющих Нюрнберг, ведьмину кухню, тюрьму Маргариты и все остальное, по необходимости; силуэты выделялись на фоне искусно освещенного занавеса, создавая «впечатления» вместо грубых «изображений». Хвалили и музыку, сочиненную великим доктором Декурси-Парри. Бедного Мервина Рентула критики сбросили со счетов, обозвав «деревянным»: они не знали, как трудно не выглядеть деревянным, когда рядом с тобой на сцене Дарси Дуайер, собравший все лавры в роли Мефистофеля. Нюэлу Коннор превозносили как новую звезду, открытую «Гильдией актеров», и кое-кто совершенно нетактично замечал, что она смотрится на сцене гораздо лучше некоторых других актрис; критики – не джентльмены. Совершенно неожиданно похвалили и меня в одной из газет; правда, в таких терминах, которые меня совершенно не обрадовали.