Робертсон Дэвис – Чародей (страница 38)

Сам Дарси не подходил к проституткам. Его неприязнь к женской сексуальности никогда не проявлялась в общении с женщинами-друзьями, но становилась почти осязаемой при столкновении с уличными феями, которые могли показаться привлекательными только с голодухи. Пока Джок пытался выудить у женщин исповеди в обмен на конфеты, мы с Дарси стояли поодаль; на нас были темные плащи, и неудивительно, что проститутки принимали нас за полицейских осведомителей, а может, и просто за полицейских – с какого-то другого участка, с которым они не успели «договориться» деньгами или натурой.

Дарси оказался не таким простаком, каким я его считал. Простаком на самом деле был я, когда предполагал, что он ничему не научился на своей работе, кроме тонкостей валютного обмена. Он разбирался в займах, ценах на недвижимость, ипотеках. Его банк выдал несколько ипотечных кредитов, имеющих прямое отношение к поискам греха.

– Что происходит в этих домах? Официально мы не знаем. Но банк, получающий информацию только из официальных источников, долго не продержится. Сама скорость, с которой выплачиваются эти кредиты, подозрительна. Люди, платящие взносы по ипотеке с такой готовностью и часто до срока, – это либо кристально честные, каких мало, да они, как правило, и не берут займов, либо те, кто не хочет лишнего внимания и лишних вопросов… По крайней мере один ипотечный кредит наш банк выдал дому, который предлагает заинтересованным клиентам детей, причем совсем маленьких. Есть люди – немного, но есть, – готовые сдать своих детей напрокат в такой дом, а потом забрать, не сказав ни слова. Конечно, если ребенка покалечат, это чревато неприятностями для всех участников, но об этом заботятся. Знаешь ли ты, Пайк, что за такими заведениями приглядывает особый врач? Он сам употребляет наркотики в больших дозах и потому лишен права лечить обычных больных, но штопает и латает в нескольких публичных домах, где наши достопочтенные граждане могут слегка увлечься. Неприятное занятие, но позволяет врачу оплачивать свою аддикцию. Искалеченный ребенок обходится дорого… Есть еще по крайней мере два дома – я говорю только о тех, что известны моему банку, – где предлагаются грубые забавы любителям этого дела. Хочешь, голые девицы привяжут тебя к кровати и выпорют? Пожалуйста, только плати. Хочешь сам выпороть обнаженную девицу? Это будет дорого, но возможно. Хочешь просто грязных разговорчиков, потому что твоя жена – столп респектабельности и даже слово «задница» не позволяет тебе произносить? Пожалуйста, найдется и по этому делу специалистка; она не слишком изобретательна, но и большинство ее клиентов – тоже. У нее ты получишь пятнадцать минут грязи за тридцать долларов; при этом она сидит за ширмой, поскольку ее вид охладил бы похоть и у гориллы. Вообще эта женщина могла бы стать великой гетерой, будь у нее нужные задатки, но я не сомневаюсь, что их нет. Но раз она владеет языком сексуальных намеков, то могла бы брать по сотне долларов за полчаса с истинных словесных сладострастников. Сколько из этих женщин знают хоть что-нибудь о словесном распутстве, например о языке Теофиля Готье? Какая карьера открылась бы ей! И не пришлось бы шлепать мясом о мясо в кровати.

– Такое встречается в Европе, но, осмелюсь сказать, не на нашем континенте, – сказал Джок. – Американцы стерли пыльцу невинности с английского языка. Я знавал женщину, которая заставляла мужчин кончать за десять минут, просто разговаривая с ними. Она жила в Винчестере, всего за несколько улиц от того места, где когда-то обитала Джейн Остин. Подлинно волшебница. Вот это истинная фелляция, настоящий блуд языком. У Джейн Остин чувство языка было получше, чем у многих прославленных поэтов. Сложись ее жизнь по-другому, она могла бы стать настоящей чародейкой непристойных речей. Высшего порядка. Но все же не будем жаловаться на то, что у нас есть. Торонто отнюдь не отстает на греховном фронте.

– Но почему вы обсуждаете только секс? – спросил я. – Ведь он, несомненно, лишь часть, может быть – малая часть того, что можно назвать грехом.

– О, разумеется. Но эта часть больше всего интересует людей. Финансовые грехи ужасно скучны, и, чтобы оценить их по достоинству, нужно владеть математикой. Да, финансовые грехи могут быть жестокостью к кому-нибудь, могут разорить человека, но драмы в этом нет, за исключением случаев, когда жертва кончает самоубийством.

– Ну, ты как-то принизил мои конфетные опросы, – сказал Джок. – Ты обосновал заявку этого города на добротный рутинный грех блуда. Дух Аримана, несомненно, ощущается здесь – нагрев средней силы, я бы сказал. А твой банк, случайно, не держит ипотеку на чей-нибудь огуречный дом?

– Я не знаю, о чем ты говоришь.

– Ага. Я рассказывал, что провел некоторое время на французском флоте, а также на русском флоте, прежде чем меня отозвали в Англию в четырнадцатом году. Русские сослуживцы-офицеры были со мной очень любезны. Представили меня своим невестам и своим любовницам – те и другие были очаровательны. Во Франции я получил некоторый опыт в приобретении наемных удовольствий и именно там открыл, что поднесенные в подарок bon-bons часто творят чудеса с веселыми девицами в хороших заведениях. Если я добавлял кулек bon-bons к оплате по установленному тарифу, девица особенно старалась. Именно поэтому сейчас я использовал карамелечный подход. Торонтовские карамельки, несомненно, эквивалентны парижским бонбошкам, не так ли? Но в Санкт-Петербурге я нашел нечто такое, что мне и в страшных снах не снилось. Ариман обитал там и властвовал… Как-то ночью после ужина в офицерской столовой, когда мы все были при полном параде – в двууголках, с саблями, обшитые таким количеством золотых галунов, что фабрике Станиславского не выработать и за месяц, – несколько русских аристократов (или, во всяком случае, людей из очень хороших семей) предложили мне поучаствовать в новой игре. Игре, которая имеет отношение к артиллерии. Я, конечно, согласился. Мы отправились в некий дом на тихой улице, и вскоре я и мои спутники очутились в комнате с типичной безвкусной отделкой из парчи и золота в компании двух девиц, на которых были только чулки и туфли. Девицы предложили нам шампанского. Мы в тот день уже выпили много шампанского, поэтому нам принесли коньяку, и мы стали пить его в большом количестве. Потом началась артиллерийская игра. Одна из девиц растянулась на длинном столе, а другая принесла огурец и ловко обстругала его так, что одна половина превратилась в заостренный конец, а другая сохранила свой натуральный зеленый вид. Затем та, что обстругивала огурец, вставила его во влагалище той, которая лежала, раздвинув ноги и приподняв колени. Приготовления к игре закончились. Оказалось, что это состязание: каждый из нас по очереди бил лежащую саблей плашмя по животу, отчего она, естественно, поджималась и выталкивала огурец; он летел через всю комнату, и вторая девица отмечала мелом на ковре дальность и инициалы стрелявшего. Каждому дали один подход, и тот, у кого огурец улетел дальше всех, был объявлен победителем. Приз состоял в том, что победитель ничего не платил, а всем остальным пришлось раскошелиться в уплату за коньяк и конкурс. Вышло недешево, но, посмотрев на покрасневший живот девицы, которая, так сказать, работала пушкой, я понял, что она честно заслужила свои деньги… Конечно, я рассказываю недостаточно красиво, но, как я уже сказал, в той комнате обитал дух Аримана. Сигарный дым, запах пролитого спиртного, торжествующие крики каждого стрелка по очереди – я в жизни не слышал ничего ужаснее, даже потом, на войне. Этот смех и болтовня доносились словно прямо из ада. Именно в ту ночь я стал манихейцем. Когда мы уже уходили, заводила нашей компании схватил в объятия девицу, работавшую пушкой, и смачно поцеловал в губы. Я шел прямо за ним и видел ее глаза. В них не было ни отвращения, ни униженности, ни сознания омерзительности нашей забавы. Лишь покорство злой судьбе, да и оно длилось только миг, сменившись фальшивой веселостью купленной шлюхи… Скажу честно, это открыло мне глаза. Та сцена до сих пор встает у меня в памяти, когда при мне болтают чушь о сексуальных удовольствиях. Для кого оно – удовольствие? Кто может сказать наверняка?

– Скажи мне, Джок, – проговорил Дарси, и меня поразил жар его взгляда – таким я никогда не видел его раньше, – вы поранили ей живот? Ведь сабли наверняка были острые.

– Да, но, конечно, мы били плашмя. У одного-двух человек из нашей компании рука была не слишком тверда, и, кажется, девушку поцарапали в паре мест. Когда мы уходили, она чем-то промокала ранки.

– А сам ты как себя показал?

– Я был третьим из семи. Играть надо так, чтобы выигрывать, в чем бы ни состояла игра.

Дарси поглощал виски в большом количестве.

– Я тебе кое-что расскажу. Это случилось несколько лет назад в Константинополе, еще до того, как он стал Стамбулом.

И он рассказал историю о некоем паше или каком-то другом правителе, который хотел развлечь его и продемонстрировал чрезвычайно мерзкое зрелище с участием рабыни – считается, что в наши дни нет рабства, но оно есть, – осла и спелой смоквы. Возможно, я бы даже поверил, но именно такую историю я читал у Рабле. Дарси вечно старался оказаться греховнее всех и потому иногда врал безрассудно. Мне показалось, что Джок уже слышал этот рассказ при других обстоятельствах; он нелюбезно уснул, пока Дарси расписывал в деталях непристойности и жестокости.