Робертсон Дэвис – Чародей (страница 40)
– Кажется, Хью, это твоя единственная экстравагантность, – сказала Эсме. – Помоги мне унести тарелки, и сможешь понаблюдать, как я заканчиваю суфле: судя по запаху, настал момент, когда оно требует всего моего внимания.
– С удовольствием, – сказал Макуэри. Он относился к Эсме с галантностью, удивительной в таком неопрятном, нечистоплотном человечке.
Мне очень хочется понять, почему я не люблю Эсме. Нет, это не совсем точно сказано: я отношусь к ней нормально и даже считаю ее сексуально привлекательной – это не пристало крестному отцу, но в своих тайных записях я могу быть откровенен. Но я не полностью доверяю ей – и опять-таки не знаю почему. Может быть, боюсь, что она вытянет из меня какие-нибудь подробности о том деле в приходе Святого Айдана, которые я не хочу обнародовать. А все, что знает Эсме, рано или поздно будет опубликовано. Публикация паче гордости.
Ужин превосходен. Сначала хороший прозрачный бульон, а потом пирог с мясом и почками – обстоятельный, но не чересчур тяжелый. Сейчас мы едим салаты, пока Эсме наносит последние штрихи на суфле. Суфле прибывает на стол – само совершенство. Вслед за
– Стоит ему сказать слово, и я мигом вернусь к вам, дядя Джон, – говорит Эсме.
– Но почему именно ко мне? Я не большой специалист по истории города.
– Нас интересует не столько история, сколько атмосфера, – отвечает Гил. – Город поразительно изменился в двадцатом веке. Почти колониальная атмосфера тысяча девятисотых годов практически исчезла…
– Нет-нет, – перебивает его Макуэри. – Она все еще есть, только надо знать, где смотреть.
– Да, но где смотреть? – спрашивает Эсме. – Судя по тому, что мне рассказывали, многие обычаи, которые считались в обществе обязательными, исчезли без следа. Но что это были за обычаи? Когда я спрашиваю, люди экают, мекают и говорят, что не помнят. Почему они не помнят? Священный долг каждого – запоминать все, что можно, обо всем, что попадается на глаза.
– Я знал двух очаровательных пожилых дам, которые владели последним конным экипажем в Торонто, – говорю я. – Кажется, его можно было увидеть на улицах вплоть до тысяча девятьсот тридцатого года. Вероятно, лошади пали от старости. Но я припоминаю, как пожилые барышни Мортимер-Кларк говорили кому-то в моем присутствии, что Торонто, который они помнят, давно ушел в прошлое. Подумать только, люди теперь запирают дверь, когда уходят из дома! Будто кто-то может взять и войти в дом! Будто в доме нет слуг, которые остановят пришельца, даже если он зайдет.
– Да я и сам слыхал весьма причудливые рассказы, – сказал Макуэри. – Знаете улицу Святого Георгия? Она полна шикарных особняков – ныне обветшалых и служащих жильем для студенческих братств. Ну так вот, кто-то рассказывал мне, как попал на званый ужин в один из этих дворцов плутократии. Точнее, пригласили жену моего знакомого – сам он был священником и не имел в семье права голоса. Он говорил, что гости были во фраках, а в те времена это уже редкость. Насколько я помню, его рассказ относился к тысяча девятьсот двадцать пятому году. Гостей было двадцать человек. Они ели и пили на славу. Потом пришло время подавать фрукты и орехи, и тут кто-то поскребся в дверь. Хозяйка сказала: «Войдите», и вошла маленькая девочка в девственно-белом платьице. Она спросила: «Мама, можно, я присоединюсь к тебе и твоим друзьям?» – а мама ответила: «Конечно, дорогая, иди сюда и посиди со мной». Вы можете себе представить, что прием устраивался в честь этой девчушки? Первый выход бедняжки в свет! Среди гостей не было ни единой души моложе сорока. Вот это я понимаю, племенной ритуал!
– Хью, ты все сочинил! – воскликнула Эсме.
– Никоим образом! Если ты настаиваешь, я завтра пришлю тебе этот рассказ в письменном виде, заверенный нотариусом.
– Боже!
– Все эти древние ритуалы отошли в прошлое, и очень хорошо, – заявил Гил.
– Не совсем, – поправил Макуэри. – Венгры его все еще соблюдают. Каждый год они устраивают бал, на котором представляют своих дочерей лейтенанту-губернатору – ближайшему к ним подобию королевской власти. Но насколько мне известно, и у них это действо понемногу отмирает. Некоторые девушки упираются и не желают в нем участвовать.
– Видишь, Эсме, это с Хью нужно говорить о Торонто, которого больше нет. Хью знает о нем гораздо больше меня. Я никогда не имел доступа в те возвышенные круги, о которых он рассуждает с таким знанием дела.
– Да, но ты знал всю богему, – ответил Гил. – Художников и особенно музыкантов. Ты встречал их на воскресных вечерах у Дам. Ты рассказывал моим родителям.
– У дам? Что это за дамы? – Есть такое выражение – «навострить уши», и я отчетливо увидел шевеление под волосами Эсме, а там нечему было шевелиться, кроме ушей.
– Вы не слыхали о Дамах? – сказал Макуэри. – О да, Эсме, вы еще дитя. Свежевылупившийся цыпленок. Дамы бог знает сколько лет играли особую роль в жизни Торонто. А вы ведь были их квартирантом, верно, доктор? Ваша клиника располагалась в их владениях.
– Я договорился с ними после войны, – сказал я, и Эсме расхохоталась:
– Дядя Джон, вы выдаете свой возраст. Вы представляете, сколько войн случилось уже после той, о которой вы упомянули? Я полагаю, вы имеете в виду Вторую мировую?
– Когда человек говорит о войне с большой буквы, он имеет в виду ту, на которой воевал сам, – сказал Гил. – Как мой отец. У него интересный послужной список: он начал офицером в разведке, но перевелся в артиллерию, поскольку хотел испытать на своей шкуре настоящее сражение. И испытал. Еще как.
– Он испытал достаточно, чтобы получить Военный Крест за доблесть, – сказал я. – Но я понимаю, что ты хочешь сказать. То было чистое донкихотство, но твой отец всегда был донкихотом.
– А у вас не возникло искушения последовать за ним в гущу боя? – спросила Эсме. Вот же любопытная!
– Я бы не сказал, что врачи на фронте отсиживаются в безопасном месте, – вмешался Гил, вероятно решив, что Эсме меня обидела. Замечал ли он когда-нибудь, что его жена грубовата? Он чувствителен к языку, а она не очень, а это может коренным образом повлиять на судьбу семьи, где и муж, и жена пишут.
– И еще, вы ведь отправились на войну, так сказать, прямо с другого поля боя? – спросил Макуэри. – Дарси рассказывал, что вы устроились – вернее, «бросились в омут», как он выразился, – какой-то очень тяжелой врачебной работы, едва закончив учебу.
– Да, я пошел в судебно-медицинскую экспертизу. Помните рассказы Дарси о темной стороне Торонто? Я хотел узнать ее получше.
– Именно это я и хочу раскрыть, – перебивает Эсме. Она очень любит перебивать. – О чудаках, об эксцентриках. На днях одна старуха в доме престарелых – мне кажется, она когда-то была веселой девицей, а может, даже и мадам – рассказала мне про человека, который ходил по Джарвис-стрит и предлагал девушкам конфеты в уплату за секс. Можете себе представить? Карамельки! Девицы прозвали его Карамельщик. Дядя Джон, ты про него не слышал?
– Нет, – ответил я. – Вероятно, мое знакомство с Джарвис-стрит произошло позже.
– Ваше знакомство? Ах вы, старый повеса! Что вы делали на Джарвис-стрит?
– Я там находился по должности. Я закончил медицинскую школу, интернатуру, резидентуру и специализацию – в общем, все, что отнимает много лет, – и решил получить опыт работы в экстремальных условиях. Я работал в приемном покое нескольких больниц. Субботние вечера открыли мне глаза…
– Открыли глаза на что? – Эсме, как собака-пойнтер, учуяла дичь.
– На преступления страсти, совершенные людьми, которые обычно не умеют выражать свои чувства словами и прибегают к действиям. Колотые раны. Огнестрельные раны. Иногда убийства. Травмы сексуального характера…
– Например? – Это опять Эсме.
– Например, бутылка из-под кока-колы, застрявшая в заднем проходе. – Сама напросилась, так получай. – Один мой знакомый изобрел хирургический инструмент специально для извлечения оттуда бутылок – это дает представление о частоте таких случаев. Например, бог знает какие предметы, засунутые женщинами в отверстия, предположительно требующие чрезвычайно деликатного обращения. Например, дети, избитые пьяными отцами или нередко пьяными матерями. Просто удивительно, до чего люди ненавидят своих детенышей. Например, младенцы, которых швыряли, как баскетбольные мячи. Это чрезвычайно расширяет кругозор. Эсме, тебе бы следовало посидеть несколько ночей в приемном покое больницы.
– Спасибо за совет, – отозвалась Эсме. – Очень возможно, я так и сделаю. Но зачем вы пошли в судебно-медицинскую экспертизу?
– Главный судмедэксперт в таком городе, как Торонто, всегда нарасхват. Ему нужны люди, которые будут выезжать на место преступления вместе с полицией. Я быстро узнал, насколько мы хрупки и насколько беззащитны перед некоторыми изобретениями человечества. Тот, кому случалось четверть часа бродить в темноте в поле у дороги, ища оторванную голову, имеет совершенно иное представление о человеческом теле, нежели тот, кто изучал его в анатомическом театре и на лекциях. Или если вас вызвали на труп, пролежавший морозную зиму подо льдом. Даже самые красивые женщины несколько блекнут при таких обстоятельствах.