Робертсон Дэвис – Чародей (страница 41)
– Значит, вы не боялись идти на войну? – Эсме не собьешь. Она современная девушка и упорно демонстрирует стойкость даже в ущерб человечности.
– Напротив, дорогая. Расследовать обстоятельства смерти – работа грязная, но подставляться под случай погибнуть самому – страшно. А война и есть такой случай. И мне было страшно.
– Но вы все равно пошли.
– Я мог бы рассказать, как трудно было не пойти, но вряд ли слова дадут адекватное представление. Общественное мнение разительно переменилось с тысяча девятьсот тридцать девятого года до наших дней. Отвращение к войне сегодня сильнее, я полагаю, чем когда-либо в истории человечества. Однако я не удивлюсь, если, стоит только начаться войне, все антивоенные разговоры затихнут, а верх возьмут древние инстинкты – «свои против чужих», «убей чужака», «найди врага и покажи ему, где раки зимуют». В тысяча девятьсот тридцать девятом году у людей все еще хранился в зобу большой кусок патриотизма. Для молодого мужчины, чтобы не пойти на войну, требовалась храбрость едва ли не бо́льшая, чем для того, чтобы пойти.
Я разговорился и, вероятно, накладывал краски чуть щедрее, преувеличивая собственные чувства. Но я хотел увести Эсме от Святого Айдана и Дам, и мне это удалось.
Впрочем, я все равно не открыл ни Эсме, ни кому другому подлинную причину, по которой стал военврачом в Королевской канадской армии. Я сделал это для того, чтобы убраться подальше от матери, точнее – от судьбы, которую она мне уготовила и в которой видела исключительно благо для меня лично и для всего человечества. И конечно, для нее самой. Доктор Огг умер, и мать хотела, чтобы я стал врачом в Карауле Сиу.
Отец скончался, когда я был на третьем курсе медицинской школы, – серный колчедан стал наводить на него смертную тоску, а пневмония его доконала. После его смерти матери было одиноко; я помогал ей как мог и даже предложил переехать в Торонто, хотя, Бог свидетель, надеялся, что она не поедет. Караул Сиу слишком долго был ее домом, и перемена обстановки могла пойти во вред. Мать не понимала, почему я не хватаюсь руками и ногами за возможность учредить по-настоящему современную медицинскую практику – может быть, даже небольшую клинику – в местах, где в радиусе пятидесяти миль нет ни одного врача. Стартовый капитал нашелся бы. Наследство, оставленное отцом, оказалось гораздо больше, чем я предполагал, и мать, единственная наследница, была готова открыть и обставить клинику с размахом. Но я не хотел. Мною двигали сильные, но не до конца осознаваемые резоны. Я восхищался матерью и в своем роде любил ее, но не хотел сидеть прикованным к ее юбке. Если мое желание сбудется и я и впрямь женюсь на Нюэле, как я увезу ее в глушь? Нюэла твердо решила стать гинекологом и успешно шла к цели. Я собирался найти более интересную работу, чем в полиции и в судмедэкспертизе, но еще не решил, в каком направлении хочу двигаться. Мне было непросто объяснить это матери; притом я старался быть тактичным, в то время как она такой необходимости не испытывала.
– Если эта девушка подлинно предана медицине, она должна видеть, какой ценной будет для нее практика там, где нет врачей и где люди, особенно в резервации, вообще не получают никакой медицинской помощи.
Разумеется, Нюэла увидит; но это не значило, что она согласится. Очень легко планировать самопожертвование других людей ради благородной цели. И я не мог ожидать от матери, что она поймет: молодой врач после примерно десяти лет тяжких трудов хочет оставаться там, где есть деньги, а не только подлинная нужда во врачах. И это желание не значит, что молодой врач жадина или эгоист – во всяком случае не больше, чем население в среднем. Не каждый стремится стать святым.
Но Эсме и вообще кому угодно необязательно об этом знать, и я просто сказал, что пошел на фронт, потому что все шли.
Я понятия не имел, что меня ждет. Первые несколько недель моя жизнь складывалась намного приятнее, чем я ожидал. Как врачу мне сразу дали звание старшего лейтенанта и отправили в лагерь Борден для обучения азам военного дела.
Шесть недель я трудился, учась читать карту, маршировать в ногу и выполнять ружейные приемы без винтовки, поскольку врачам не полагалось носить винтовку и стрелять из нее; впрочем, разрешалось личное оружие для самообороны. Я научился выглядеть как военный (в пределах разумного, так как никогда не был молодцеват), отдавать честь, а также знать, кому ее отдавать и что делать, когда тебе самому отдают честь нижестоящие. Непривычный подвижный образ жизни на свежем воздухе привел меня в хорошую форму и пробудил зверский аппетит даже к той ужасной еде, которой нас кормили. Позже я выяснил, что лагерный повар держал ресторан в соседнем городе и большая часть лучших продуктов, предназначавшихся для нас, уходила туда. На войне процветает мошенничество всех сортов, в самых неожиданных местах. Бегло познакомив с военным делом, меня произвели в капитаны и отправили в воинскую часть в восточном Онтарио, еще дальше Солтертона, в незнакомые мне места.
Именно здесь я обнаружил кое-какие вещи, которых не ожидал встретить в армии. Воинская часть, куда меня отправили, была ополченской, и ее личный состав увеличился за счет военного призыва. Это значит, что большинство рядовых были необученными, бывшими рабочими или батраками, а офицеры, сержанты и старшины в мирное время служили «на полставки» и их настоящая профессия лежала очень далеко от войны и армейской жизни. Полковник, например, управлял отделением крупной сети пекарен и разбирался только в дешевом хлебе и пирожных. Адъютант строил из себя молодцеватого вояку, постоянно шутил и бодрился; в мирной жизни он владел большой страховой компанией. Майор был юристом, ничем особенно не отличившимся. Все они постоянно вели разговоры об
Я подставлял жилетку, когда кому-нибудь надо было в нее поплакать; ожидалось, что я буду давать советы и решать проблемы, которые, как я скоро выяснил, были нерешаемы.
С рядовыми дело обстояло по-другому. Армия – организация с четким классовым сознанием, и я думаю, что так и должно быть; любая попытка сделать ее демократичнее снижает эффективность. Поэтому я принимал также рядовых и старшин, если им удавалось записаться на прием, – а это оказывалось нелегко, если сержант тебя невзлюбил. Жалобы были рутинные: растяжение связок, сильная простуда, грибок на ногах, запор (очень распространенный и, принимая во внимание, чем нас кормили, неизбежный), страх подцепить что-нибудь от местной проститутки во время увольнения и – едва ли не чаще всего остального – болезни, происходящие от тоски по дому, неприкаянности, страха, что жена станет изменять, и просто страха. Страх от потерянной свободы; страх перед неведомым будущим; страх, который только ищет причину, но не имеет явной причины и вызван неврозом, так же распространенным среди призывников, как и среди офицеров.
Эти люди считали совершенно обязательным изображать неистощимую похоть. Выйти в увольнение на несколько часов, не затребовав уставную упаковку с тремя презервативами, означало признать, что боишься секса с незнакомой женщиной, не испытываешь постоянного желания или – что служило мишенью насмешек для самой грубой прослойки солдат – хранишь верность жене или подруге, оставшейся дома. Образ солдата – мощный архетип; возьмите практически любого мужчину, поместите его в армию, и он попадет под влияние архетипа грубого и похотливого солдата и начнет совершать такие поступки, что, вероятно, сам тому удивится. Позже я узнал, что этот архетип проявляется и у женщин, приходящих служить в вооруженных силах, иногда с чрезвычайно странными результатами. Архетип солдата объясняет многое из того непостижимого, что происходит во время войны, и идея грубой похотливой солдатни – лишь одна из многих, которые людей тянет воплощать.
Большую часть моего времени занимали офицеры. Они освободились от оков домашней жизни и привычной работы и получили неограниченный доступ к медицинскому обслуживанию; они твердо намеревались использовать его по максимуму.
Ко мне приходили и с настоящими болезнями, но вскоре я понял, что эти болезни в основном застарелые и неизлечимые. Жизнь, в ходе которой человек приобретает больные ноги, больную спину, хронические головные боли, склонность к частым простудам, привычный вывих колена и несварение желудка во всевозможных видах, не мешает стать офицером ополчения, но ни один разумный командир не пошлет такого в бой. Я не мог сделать для этих больных ничего такого, чего уже не делали их гражданские доктора, но я находился рядом с больными, ел вместе с ними в столовой, был частью вознаграждения, положенного им, как они сами считали, за согласие служить родине; и потому они думали, что я вылечу то, перед чем другие врачи оказались бессильны. Пациенты приходили ко мне все время, пока я сидел в закутке, выделенном мне под кабинет и для хранения медицинских карт. Для ведения записей у меня был санитар, но он оказался почти неграмотен и от природы глуп, и мне пришлось в основном все записывать самому.