Робертсон Дэвис – Чародей (страница 34)
– Церковь вынуждена давать место таким, как я, – сказал Дуайер. – Она нуждается в том, что мы, люди искусства, можем ей дать. И когда я говорю «таким, как я», я не имею в виду шваль вроде Ангуса, я имею в виду Микеланджело, и Рафаэля, и кучи других, не говоря уже о художнике с весьма подходящей к случаю кличкой Содома[35]. Музыканты, само собой. Люди, понимающие, что такое стиль. Потому что церковь без стиля – убожество; доказательство можно видеть каждое воскресенье в этом богоспасаемом городе, самодовольно именующем себя Городом церквей.
– Но ведь не все художники…
– Никто и не говорит, что все. Не все, и даже не большинство. Но некоторые весьма выдающиеся.
– Бах – нет. Гендель – нет. Доктор Декурси-Парри – определенно нет.
– Разумеется, нет, Пайк. Не требуй слишком многого.
– Нет-нет; просто дело в том, что по сравнению с такими, как ты, такие, как я, часто кажутся неуклюжими и грубыми; и мы вынуждены бороться за себя. Вот Джок только что называл себя дегустатором грехов, а ты говоришь про Церковь как путеводитель по жизни, противоречащий Библии, а я просто тупой студент-медик из Караула Сиу, и мне, кажется, нечего сказать в свое оправдание. Единственное, в чем я могу не сомневаться, – «Анатомия» Грея, а это очень слабое утешение, особенно когда проведешь утро в прозекторской.
– Бедный старина Пайк, – сказал Дуайер и снова наполнил мой стакан. – Не бери в голову. Учись наслаждаться беседой ради беседы и не думай, что должен перестраивать свою жизнь каждый раз, когда тебе подкидывают новую идею.
– Как там в той дурацкой песенке, которую мальчишки поют на переменах? – И Джок заревел громоподобным басом:
– Совершенно верно, – сказал Дарси, пресекая эту русскую выходку (ибо несколько месяцев среди русских моряков сильно повлияли на Джока). – Совершенно верно. Все, что я пытаюсь доказать – помимо того, чтобы отмежеваться от Ангуса и его компашки хеллоуинских пугал и голубеньких, – это что в жизни нужен стиль, стиль во всем, и религия – как раз то место, где его стоит искать. Как ни странно это может показаться тем, у кого при упоминании религии душа уходит в пятки. Жизнь лучше всего жить в соответствии с благородным ритмом, налагая на себя определенные этические ограничения и делая определенные метафизические допущения; Церковь именно это и предлагает.
– А разве философия не предлагает то же самое, но без сопутствующей ерунды? – Они от виски опьянели, а я осмелел.
– Нет, миленький, не предлагает; чтобы в этом убедиться, достаточно посмотреть на жен философов, начиная с Ксантиппы. Это потому, что философия исключает поэзию, а Церковь для поэзии широко открыта. И потому я счастлив, как торговец песком.
– Но почему торговец песком как-то особенно счастлив? И что вообще такое торговец песком?
Но ответа я не дождался. Оба моих наставника крепко спали.
10
Пожалуй, следует притормозить, а то, чего доброго, история болезни, которую я задумывал лишь как средство освежить память, превратится в один из немецких романов взросления, в которых описывается рост и развитие человеческого духа. Но вероятно, мне не удастся избежать этого полностью. Мой дух в самом деле развивался под руководством Дарси и Джока, и теперь, оглядываясь назад, я вижу, как бережно они со мной обращались, хотя тогда я считал, что они смотрят на меня свысока и подводят под неприятности. Пьяными разговорами наше общение не ограничивалось. Мы отлично веселились, но порой Дарси играл надо мной грубоватые мефистофелевские шутки.
Взять, например, вечер, проведенный нами в Кобургском общественном зале, где я оказался жертвой.
Отрывочные разговоры про грех продолжались еще несколько вечеров, растянувшихся на две или три недели, поскольку я не мог высвободить все вечера от учебы и титанической зубрежки. Дарси утверждал, что не существует такого греха, который не нашелся бы где-нибудь в Торонто. Не потому, что здесь собрались какие-то особенные грешники; просто когда население города достигает определенного предела – Торонто как раз подходил к миллиону жителей, – в нем появляются все возможные вариации перверсий. Спрос рождает предложение.
Взгляды Джока на грех были так мрачны, словно взяты из романов Достоевского: он считал, что грех никогда не приносит удовольствия. Но этот принцип сам себя опровергал: если нечто было забавным, оно по определению не являлось грехом. Однако Дарси смотрел на дело шире. Если нечто оскорбляло хороший вкус и нарушало приличия, оно было грехом.
– Ты не думаешь, что грех может смешить? Точнее, ты думаешь – то, что тебя смешит, не может быть грехом? Но против чего это грех? Против морали? Против хорошего вкуса? А где именно мораль и хороший вкус перестают сливаться в поцелуе? Ты бросаешь мне вызов, чтобы я привел пример?
В тот вечер, когда пример предстояло продемонстрировать, Дарси предупредил нас обоих, чтобы мы оделись попроще. Он сказал:
– Не одевайтесь так, чтобы одежда выдавала в вас… как бы это сказать… людей, подозрительных на принадлежность к высшей касте.
Для меня это не составляло труда. Тогда, как и сейчас, студенту не нужно было делать специальных усилий, чтобы одеться бедно; вот чтобы одеться прилично, требовалось приложить старание. Джок всегда одевался не особенно изысканно, хотя его ястребиный профиль и предательский монокль замаскировать не удалось бы, разве что призвать на помощь Ангуса как опытного костюмера и гримера. Но Дарси твердо решил, что в нем не должны узнать банкира, и надел какой-то удивительный желтый плащ (наверняка взятый именно у Ангуса) и черную шляпу с очень широкими полями, опущенными вниз, чтобы скрыть лицо. Он выглядел как заговорщик в плохой любительской постановке, но считал свою маскировку безупречной.
– Здесь меня знает только владелец, – шепнул он, когда мы вошли в дверь, освещенную слабой лампочкой и украшенную мрачным витражом.
Мы прошли обшарпанное фойе и оказались в Кобургском общественном зале. Он был ярко освещен и заполнен шумной толпой – люди сидели по четверо за столиками, на которых стояли стаканы с пивом. Я бы решил, что это обычная пивная, но в одном конце зала была сцена, и в воздухе висело ожидание.
К нам сразу подбежал невысокий мужчина без пиджака, вероятно владелец.
– Господи, я уж думал, что вы забыли. Публика ждет. Сегодня важный вечер. Но вы привели его? А? Это он? – И владелец указал на Джока.
– Нет, это мой друг доктор Страбизмус[36] из Утрехта; он путешествует по Канаде с социологической экспедицией и желает осмотреть ваше заведение. Вот судья. Он только выглядит молодо, а на самом деле более годного человека для этой работы вам не сыскать. Позвольте представить: доктор Джонатан Пайк, стремительно восходящая звезда медицины и самый подходящий человек для вашего деликатного поручения.
– Отлично! – воскликнул коротышка, чье имя то ли не стоило упоминания, то ли было так хорошо известно, что его не считали нужным называть. – Очень приятно с вами познакомиться, док. Большая честь и удовольствие. А теперь начнем. Публика уже волнуется, а участники конкурса нервничают. Так что не будем терять время. Идемте.
Не успел я сказать хоть слово, как меня схватили за руку, поволокли вперед и втащили на сцену. Коротышка без пиджака замахал руками, прося тишины; может, толпа и ждала того, что должно было последовать, но замолчала она не сразу.
– Леди и джентльмены! – закричал коротышка. – Благодарим за терпение, с которым вы ждали, пока начнется наше представление, запоздавшее по непредвиденным причинам. Но оно того стоило! Как говорится, голод – лучшая приправа. Для сегодняшнего конкурса мы нашли судью, который – и я говорю это уверенно, ибо знаю, что мои слова никто не сможет опровергнуть, – подходит лучше всех в Торонто, и я даже больше скажу: лучше всех в Канаде. Имя доктора Джексона Пика вошло в каждый дом во всех местах цивилизованного мира, где есть врачи, ибо он, несмотря на свою молодость – осмелюсь сказать, все присутствующие дамы уже заметили, как он молод и все, что из этого следует, – находится на вершине своей профессии, то есть… э-э… медицинской профессии. Итак, без дальнейших прелиминариев, как говорится, поприветствуем доктора Джексона Пика, который сегодня станет судьей в седьмом ежегодном конкурсе Кобурга на самое зловонное дыхание!
Я не могу избежать штампов. Штампы потому и затасканы, что воплощают в себе важные истины. «У меня все поплыло перед глазами» – это штамп. У меня все поплыло перед глазами. За рядами задранных кверху лиц, похожих на розовые футбольные мячи, я видел вдали Джока и Дарси – они сидели в самом последнем ряду и тряслись от смеха. Но у меня не было ни времени собраться с мыслями, ни возможности сбежать. Коротышка крепко держал меня за предплечье и продолжал выкрикивать:
– Сегодня здесь собралась большая и, похоже, необыкновенно одаренная группа участников. Двое или трое из них, возможно, не совсем здоровы, и вы можете подумать, что это дает им нечестное преимущество, но, как меня уверили лучшие специалисты медицинского факультета университета Торонто, которым мы все гордимся, – тут он сделал паузу для аплодисментов и, как положено умелому ритору, стяжал их даже от публики, глубоко равнодушной к любому медицинскому факультету любого университета в мире, – это не так! Здоровый галитозник может перегнать – или, точнее, перевонять, –