Роберт Уилсон – Спин (страница 92)

По одну сторону от него на кровати сидела Кэрол, по другую – я. Когда начинались конвульсии и он не мог говорить, я придерживал Джейса за плечи, а Кэрол гладила по голове. Глаза его сверкали в свете свечи, и он пристально всматривался в абсолютную пустоту.

– Мембрана по-прежнему на месте, действует, мыслит, но ее темпоральная функция завершена, она уже закончила свою работу… Проблески – побочный продукт ее расстройки, ее детонации. Теперь мембрана проницаема и готова пропустить что-то в нашу атмосферу, что-то большое, что-то огромное!

Позже стало очевидно, о чем он говорил, но в тот момент я совершенно ничего не понял и заподозрил, что Джейсон сползает в деменцию, в некую метафорическую перегрузку, зацикленную на термине «сеть».

Я был, конечно же, неправ.

Ars moriendi ars vivendi est – искусство умирать есть искусство жить. Я вычитал эту фразу в какой-то книге, когда учился в магистратуре, и вспомнил ее, сидя рядом с Джейсоном. Он умирал точно так же, как жил, – в героической погоне за осмыслением происходящего, и плоды сего осмысления, не хранимые в тайне, но свободно распространенные, станут подношением Джейсона родной планете.

В памяти вспыхнул еще один образ. Я смотрел, как гипотетики трансформируют самую суть нервной системы Джейсона, как разрушают ее, не понимая, что тем самым убивают человека, и вспоминал тот давний день, когда Джейсон, взгромоздившись на мой дряхлый, купленный в магазине подержанных товаров велосипед, помчался вниз по Бентам-Хилл-роуд. Вспоминал, как искусно, с почти что балетной грацией, Джейсон управлял рассыпающимся механизмом, пока от велосипеда не осталось ничего, кроме скорости и инерции, пока не случился неизбежный коллапс, пока порядок не обратился в хаос.

Но его тело (не забывайте, что он был Четвертым) являло собой механизм не дряхлый, но превосходно отлаженный, и смерть далась ему нелегко. Незадолго до полуночи Джейсон утратил способность говорить, и в тот момент изменился: он был напуган и уже казался не совсем человеком. Кэрол держала его за руку и говорила, что все хорошо, что он дома. Не уверен, что ее утешения проникали в причудливые чертоги его нового сознания. Надеюсь, что проникали.

Вскоре после этого глаза его закатились, мышцы расслабились, но тело все еще сопротивлялось – судорожно дышало почти до самого утра.

Затем я ушел, и с ним осталась только Кэрол; она с бесконечной нежностью гладила его по волосам и что-то шептала, словно он мог ее слышать, и я не заметил, как встало солнце и что оно уже не набухшее, не кровавое, но идеальное яркое солнце – такое же, как перед самым концом Спина.

4 × 10⁹ нашей эры / Если упал, где-нибудь да приземлишься

Когда «Кейптаун Мару» снялся с якоря и направился в открытое море, я стоял на палубе.

На берегу полыхал нефтяной пожар. Не менее десятка контейнеровозов, покидая порт Телук-Баюр, толкались на выходе из гавани. Скорее всего, почти все они – небольшие торговые корабли с сомнительными документами – направлялись к Порт-Магеллану, вопреки официальным маршрутам. Владельцам и капитанам было что терять, и они стремились избежать пристального внимания властей, которое неминуемо к ним обратится, как только начнется расследование.

Рядом со мной стоял Джала. Мы оба, вцепившись в ограждение, смотрели, как из-за дымовой завесы в опасной близости от «Кейптаун Мару» вырулило усыпанное ржавыми веснушками каботажное грузовое судно. Оба корабля дали гудки. Матросы на нашей палубе перепуганно обернулись к корме, но каким-то чудом каботажное судно избежало столкновения.

Затем мы вышли из тихой бухты в открытое море, навстречу перекатывающимся волнам, и я спустился в кают-компанию к Ине, Диане и остальным эмигрантам. Ен устроился за деревянным столом на крестообразных подпорках в обществе ибу Ины и своих родителей. Судя по виду, всем четверым нездоровилось. Из-за ранения Диане почтительно уступили единственное мягкое кресло. Рана перестала кровоточить, и Диана уже успела переодеться в сухое.

Часом позже в кают-компанию явился Джала. Потребовав всеобщего внимания, он произнес речь.

– Если опустить цветистую похвальбу, Джала говорит, что побывал на мостике и побеседовал с капитаном, – пояснила Ина. – Пожары на палубе потушены, и мы без опасений отправляемся в путь. Капитан просит прощения за неспокойное море. Судя по прогнозам, погода наладится к поздней ночи или к раннему утру. Следующие несколько часов, однако…

В этот момент сидевший рядом Ен повернулся и поставил в ее фразе эффектную точку: его вырвало прямо Ине на колени.

Две ночи спустя мы с Дианой поднялись полюбоваться звездами.

В этот час на главной палубе было тише, чем в любое время суток. Мы нашли безопасное место между сорокафутовыми контейнерами, стоявшими под открытым небом, и кормовой надстройкой, где можно было не опасаться, что нас подслушают. Море спокойное, воздух приятно теплый, небо над трубами и радарами «Кейптаун Мару» усыпано звездами так густо, что мне показалось, еще чуть-чуть, и они запутаются в корабельной оснастке.

– Все еще пишешь свои мемуары?

Диана заметила груду карт памяти у меня в багаже, наряду с цифровой и фармацевтической контрабандой, привезенной нами из Монреаля. И конечно, многочисленные блокноты, отдельные страницы, второпях нацарапанные записки.

– Уже реже, – ответил я. – Теперь все это не так остро чувствуется… Я имею в виду, потребность все зафиксировать…

– Или боязнь все забыть.

– Можно и так сказать.

– Скажи, ты ощущаешь себя иным? – с улыбкой спросила она.

Я стал Четвертым совсем недавно, в отличие от Дианы. Рана ее уже затянулась. Осталась лишь полоска сморщенной кожи, повторяющая изгиб бедра. Меня до сих пор изумляла способность ее тела к регенерации. Хотя теперь, наверное, такая способность появилась и у меня.

Диана меня слегка подкалывала. Я не раз спрашивал ее, ощущает ли она себя иной после марсианского препарата. Имея в виду, разумеется, изменилась ли она ко мне.

Внятного ответа я так и не получил. Очевидно, Диана стала другим человеком – после того, как чуть не умерла и вернулась к жизни в Казенном доме. Ну а кто бы не изменился после таких событий? Она потеряла мужа, потеряла веру и очнулась в мире, где сам Будда озадаченно почесал бы в затылке.

– Переход – это всего лишь дверь, – ответила она на свой же вопрос. – А за дверью комната. Комната, в которой ты никогда не бывал, хотя не исключено, что время от времени в нее заглядывал. А теперь ты в ней живешь: она принадлежит тебе, она твоя. У нее есть определенные качества, и ты не в силах их изменить. Ты не в силах увеличить ее или уменьшить. Зато можешь обставить по своему вкусу.

– Это скорее иносказание, чем ответ, – заметил я.

– Извини. Ничего лучше мне не придумать. – Она подняла глаза к звездам. – Смотри, Тайлер, вон Дуга. Видишь?

Мы, люди, – близорукий вид, поэтому называем ее Дугой. На самом деле Дуга – это кольцо, окружность диаметром в тысячу миль, но лишь половина его возвышается над уровнем моря. Другая половина находится под водой или уходит в толщу земли. Некоторые считают, что эта конструкция использует субокеаническую кору в качестве источника энергии. Но с нашей муравьиной точки зрения это действительно Дуга, и верхушка ее теряется далеко за пределами атмосферы.

Ее надводная часть целиком видна лишь на снимках из космоса, и даже эти фотографии обычно подправляют, чтобы улучшить детализацию. Если мысленно разрезать кольцо, саму «проволоку», что загибается в обод, то в сечении получим прямоугольник со сторонами полмили на милю – громадный сам по себе, но крошечный по сравнению с объятым Дугой пространством. Так что Дугу не так уж просто рассмотреть с большого расстояния.

Маршрут «Кейптаун Мару» проходил к южной стороне кольца, параллельно его радиусу, почти под самой его высшей точкой. Сей пик все еще сверкал в лучах солнца – высоко на севере, – но напоминал уже не букву С, а легкий излом брови (по словам Дианы, хмурую бровь Чеширского Кота), и звезды проплывали мимо него, словно фосфоресцирующий планктон, рассеченный носом корабля.

Диана склонила голову мне на плечо:

– Жаль, что Джейсон этого не видел.

– Думаю, видел, но под другим углом.

После смерти Джейсона в Казенном доме остались три проблемы, требующие срочного решения.

Проблема первая и самая неотложная: в течение нескольких дней после инъекции марсианского препарата состояние Дианы оставалось неизменным. Диана находилась на грани комы, ее периодически лихорадило, а пульс трепетал в горле крылышком насекомого. Запасы медикаментов подходили к концу, и мне приходилось уговаривать Диану хоть иногда делать глоток воды. Единственным реальным признаком улучшения было ее дыхание: оно постепенно становилось все менее напряженным и клокочущим. По крайней мере, легкие начали восстанавливаться.

Проблема вторая и самая неприятная (такая же, как и во многих, слишком многих домах по всей стране): скончался член семьи, и его нужно похоронить.

За последние несколько дней по всему миру прокатилась волна убийств, самоубийств и несчастных случаев. Ни одна страна на планете (включая Соединенные Штаты) не имела инструментов, чтобы разобраться с таким количеством покойников иначе, чем самым грубым способом. По местному радио начали передавать объявления о накопителях для массовых захоронений; с мясохладобойных предприятий конфисковали грузовики-рефрижераторы; теперь, когда телефонную связь восстановили, достаточно было сделать один звонок, но Кэрол и слышать об этом не желала. Когда я поднял эту тему, Кэрол встала в позу оскорбленного достоинства.