Роберт Уилсон – Спин (страница 94)
К письму прилагалась группа подставных личностей: паспорта, удостоверения, выданные Министерством нацбезопасности, водительские права, свидетельства о рождении, номера социального страхования и даже дипломы медицинских университетов. Во всех этих документах были мои приметы и фото, но ни в одном не значилось мое настоящее имя.
Диана понемногу выздоравливала. Пульс стабилизировался, легкие очистились, хотя субфебрильность сохранялась; марсианский препарат делал свое дело, перестраивал весь ее организм и аккуратно редактировал ее ДНК.
Самочувствие Дианы улучшалось, и она начинала потихоньку интересоваться происходящим – спрашивала про Солнце, про пастора Дэна, про путешествие из Аризоны в Казенный дом. Из-за интермиттирующей лихорадки она не всегда запоминала мои ответы. Несколько раз пыталась разузнать, что стало с Саймоном. Если была в здравом уме, я рассказывал ей про юницу и возвращение звезд; когда ее сознание затуманивалось, говорил, что Саймон «отошел» и какое-то время я сам буду за ней присматривать. Похоже, ее не удовлетворяли мои ответы: ни правда, ни полуправда.
Иногда она погружалась в апатию: сидела, откинувшись на подушки, лицом к окну, и смотрела, как солнце отсчитывает ход времени, двигает тени на бугристом одеяле. В другие дни на нее находило лихорадочное беспокойство. Однажды она потребовала ручку и бумагу, и когда я исполнил ее просьбу, написала одно лишь предложение – «Не я ли сторож брату моему» – и выводила его, пока пальцы не свело судорогой.
– Я рассказала ей про Джейсона, – призналась Кэрол, когда я показал ей эти листы.
– Уверены, что поступили разумно?
– Рано или поздно она бы все узнала. Она примирится с этим, Тайлер, не беспокойся. С Дианой все будет в порядке. Она всегда была сильнее брата.
Утром того дня, когда хоронили Джейсона, я занялся оставленными им письмами: приложил к каждому копию его последней речи, заклеил конверты и бросил их в случайный почтовый ящик по пути в местную часовенку, которую Кэрол зарезервировала для службы. Письма должны были пролежать в нем несколько дней, ведь почта еще не полностью восстановила работу, но я решил, что так надежнее, чем держать их в Казенном доме.
«Часовенкой» оказалась похоронная контора, открытая для представителей всех христианских конфессий. Она находилась на главной улице пригорода – весьма оживленной, поскольку запрет на передвижение уже сняли. Будучи рационалистом, Джейс всегда с пренебрежением относился к традиционным похоронным службам, но чувство собственного достоинства требовало от Кэрол церемонии: пусть невзрачной, пусть даже pro forma. Кэрол исхитрилась созвать небольшую аудиторию: в основном соседей, помнивших Джейса еще ребенком и знавших о его карьере из новостных телесюжетов и второстепенных заметок в ежедневной газете. Короче говоря, скамейки не пустовали благодаря ее тускнеющему «звездному» статусу.
Я произнес короткий панегирик. (У Дианы получилось бы лучше, но самочувствие не позволило ей приехать.) Джейс, сказал я, посвятил свою жизнь поиску знаний и был не заносчив, но скромен в своих стремлениях: понимал, что знания не создают, а выявляют, что их нельзя присвоить, ими можно лишь поделиться, передать из рук в руки, из поколения в поколение; при жизни Джейсон был частью этого процесса и даже теперь оставался его частью, ибо вплел себя в паутину знаний.
Когда я стоял за кафедрой, в часовенке объявился И Ди.
Он отмерил шагами полпрохода между скамейками, а потом узнал меня. Долгую минуту сверлил меня взглядом, после чего опустился на ближайшее незанятое место.
С нашей последней встречи он совсем иссох, а последние седые волосы подстриг до почти невидимой щетины, но по-прежнему держался как человек, облеченный властью, и костюм его был пошит строго по фигуре: если в крое имелись погрешности, то незаметные. Эд сложил руки на груди и обвел помещение царственным взором, подмечая всех присутствующих. Нашел глазами Кэрол, и взгляд его стал едва не осязаем, словно указующий перст.
По окончании службы Кэрол, поднявшись на ноги, храбро принимала соболезнования тянувшихся к выходу соседей. За последние дни она пролила немало слез, но сегодня держалась молодцом: не плакала и вела себя по-врачебному отстраненно. Когда ушел последний гость, к ней приблизился И Ди, и Кэрол напряглась, будто кошка, почуявшая более крупного хищника.
– Кэрол, – произнес И Ди, посмотрел на меня и добавил: – Тайлер.
– Наш сын умер, – сказала Кэрол. – Джейсона больше нет.
– Именно поэтому я здесь.
– Надеюсь, ты явился, чтобы его оплакать…
– Ну конечно!
– …а не по какой-то другой причине. Ведь он приехал домой, чтобы скрыться от тебя. Полагаю, ты и сам это знаешь.
– Я знаю больше, чем ты можешь себе представить. Джейсон совсем запутался…
– С ним много чего случилось, Эд, но он ни в чем не запутался. Я была рядом, когда он умирал.
– Ах вот как? Интересно. Потому что я, в отличие от тебя, был рядом, когда он жил.
Кэрол ахнула и отвернулась, словно ей отвесили пощечину.
– Ладно тебе, Кэрол, – не унимался И Ди. – Именно я воспитал Джейсона, и для тебя это вовсе не новость. Пусть ты не в восторге от той жизни, что я ему выстроил, но именно так все и было: я выстроил его жизнь и обеспечил Джейсона средствами, чтобы ее прожить.
– А я его родила.
– Это не нравственный поступок, а физиологическая функция. Все, что было у Джейсона, он получил от меня. И я научил его всему, что он знал.
– К добру или к худу?
– А теперь ты вздумала порицать меня только потому, что у меня появились некоторые практические соображения.
– Практические соображения? Какие именно?
– Очевидно же, что я говорю о вскрытии!
– Да, ты упоминал об этом по телефону. Но это унизительно и попросту невозможно.
– Я надеялся, что ты серьезно отнесешься к моей озабоченности. Как видно, зря. Но мне не требуется твое разрешение. За стенами этого здания ждут люди с судебным приказом, выданным на основании закона о чрезвычайных мерах, они заберут тело.
Кэрол попятилась:
– Неужели ты и это можешь?
– Здесь у нас нет вариантов. Ни у тебя, ни у меня. Тело заберут, нравится нам это или нет. Да это простая формальность, никакого вреда не будет. Умоляю, давай сохраним хоть немного достоинства и взаимоуважения. Позволь мне забрать тело моего сына.
– Не могу.
– Кэрол…
– Я не могу отдать тебе тело.
– Ты что, не слышишь? Это не обсуждается!
– Прости, но это ты меня не слышишь. Так послушай, Эд, и послушай внимательно. Я не могу отдать тебе тело. Это попросту невозможно.
Он собирался что-то сказать, но передумал и уставился на нее широко раскрытыми глазами.
– Кэрол, что ты натворила? – спросил он наконец.
– Нет никакого тела. Больше нет. – Губы ее изогнулись в улыбке, коварной и горькой. – Но можешь забрать пепел. Если тебе так надо.
Я отвез Кэрол в Казенный дом, где Эмиль Харди (когда включили электричество, он бросил свою недолговечную затею с местным новостным листком) сидел с Дианой.
– Вспоминали старые добрые времена, – улыбнулся Харди, уходя. – Я, бывало, видел, как они гоняли на велосипедах. Давно это было. А с кожей у нее…
– Это не заразно, – тут же сказала Кэрол. – Не беспокойтесь.
– Но выглядит необычно.
– Да, так и есть. Необычно. Спасибо, Эмиль.
– Вы бы заглянули к нам как-нибудь поужинать. Порадовали бы нас с Эшли.
– Заманчивое предложение. Передайте, пожалуйста, Эшли, что я очень ей признательна. – Кэрол закрыла дверь и повернулась ко мне. – Мне нужно выпить. Но первым делом – самое главное. Эду известно, что ты здесь. Ты должен уехать, вместе с Дианой. Сможешь увезти ее в безопасное место? Туда, где Эд ее не найдет?
– Конечно. А как же вы?
– Мне опасность не грозит. Не исключаю, что Эд пришлет людей на поиски похищенного Джейсоном сокровища – что бы он там себе ни воображал. Но ничего не найдет, если ты, Тайлер, хорошенько все подчистишь. А отобрать у меня дом он не сможет. Мы с Эдом давно подписали мировую, наши стычки пустяковые. Но тебе он способен навредить. И Диане – даже против своей воли.
– Я этого не допущу.
– Тогда собирай вещи. Не исключаю, что времени в обрез.
Накануне дня, когда «Кейптаун Мару» должен был пройти сквозь Дугу, я вышел на палубу, чтобы посмотреть восход. Дуга была почти невидима, нисходящие ее опоры скрывались за горизонтом на востоке и на западе, но в получасе от рассвета линия ее верхушки мягко светилась в небе чуть севернее корабля – острая, как лезвие бритвы.
К середине утра эта линия скрылась за высоким перистым облаком, но никто не забыл о ее существовании.
Перспектива транзита действовала всем на нервы – не только пассажирам, но и бывалой команде. Матросы занимались привычными делами: обслуживали корабль, починяли машинное оборудование, обдирали и перекрашивали палубные надстройки, но в ритме работы чувствовалась суета, которой я вчера не замечал. Джала вынес на палубу пластмассовый стул и уселся рядом со мной. Сорокафутовые контейнеры ограничивали вид на океан, но защищали нас от ветра.
– Это мое последнее путешествие на ту сторону, – сказал Джала.
Он был легко одет: в джинсы и свободную желтую рубашку. Расстегнул ее, подставил грудь солнцу. Достал из палубного кулера банку пива, дернул за кольцо. Все эти действия выдавали в нем человека мирского, светского бизнесмена, в равной степени пренебрегающего исламским шариатом и минангским адатом.