Роберт Уилсон – Спин (страница 54)

И потом цикл повторится.

И повторится снова.

И снова, от звезды к звезде, поэтапно, шаг за шагом, столетиями, тысячелетиями, мучительно медленно по временным меркам внешней Вселенной, но достаточно быстро по часам наших гробниц. Наш день для них – сотни тысяч лет. За наше неторопливое десятилетие репликаторы наводнят почти всю галактику.

Информацию, летящую со скоростью света от одного узла к другому, распределят по всем кластерам; благодаря ей репликаторы откорректируют свое поведение, устремятся к неизведанным территориям, избавятся от излишков данных, чтобы не засорять ключевые узлы. В результате мы оплетем галактику неким подобием зачаточного понимания. Репликаторы создадут нейросеть размером с ночное небо, и эта сеть будет говорить с нами.

Ну а что насчет рисков? Само собой, без рисков такие дела не делаются.

Не будь Спина, говорил Вон, марсиане никогда не одобрили бы столь наглую апроприацию галактических ресурсов, ведь это не просто исследование, это полномасштабная интервенция, крупнейшая реорганизация галактической экологии. Если в космосе водятся другие разумные существа – а с оглядкой на существование гипотетиков сие допущение трансформируется в непреложный факт, – рассеивание репликаторов могут ошибочно принять за акт агрессии. И отреагировать соответствующим образом, то есть воздать за него сполна.

С учетом такого риска марсиане пересмотрели свою позицию, как только обнаружили, что над южным и северным полюсами планеты полным ходом идет строительство артефактов Спина.

– Из-за Спина возражения отклоняются, – сказал Вон, – в полной или почти полной мере. Если повезет, репликаторы поведают нам что-нибудь о гипотетиках. Или хотя бы о масштабах их действий по всей Галактике. Возможно, мы сумеем разгадать, для чего они раскручивают наши с вами карусели Спина. На худой конец, репликаторы послужат предупреждающим маячком для других разумных существ, столкнувшихся с такой же проблемой. При анализе вдумчивый наблюдатель поймет, для какой цели создавалась эта сеть. Возможно, к ней решат подключиться другие цивилизации. Эти знания помогут им защитить себя. Преуспеть там, где мы потерпели поражение.

– Думаете, нас ждет поражение?

– А разве нет? – пожал плечами Вон. – Мы уже проиграли. Сами знаете, Тайлер, Солнце сильно состарилось. Ничто не длится вечно. А в наших обстоятельствах даже «вечно» это не так уж долго.

Может, все дело в том, как он произнес эту фразу – подавшись вперед в плетеном кресле, улыбаясь искренней и печальной марсианской улыбочкой, – но вес этого спокойного утверждения едва не сокрушил меня.

Дело не в том, что я изумился. Все мы знали, что обречены – в самом лучшем случае на жизнь в скорлупе, нашей единственной защите от враждебной Солнечной системы. Тот самый солнечный свет, благодаря которому Марс сделался обитаемым, изжарит Землю, как только с нее сорвут мембрану Спина. И даже Марс, в его собственной черной обертке, стремительно выходит из так называемой «зоны обитаемости». Смертная звезда, матерь всей жизни, впала в кровожадный старческий маразм и прикончит нас без зазрения совести.

Жизнь зародилась на периферии нестабильной ядерной реакции. Такова истина, и она всегда была непреложна. Была непреложна еще до Спина, еще когда небеса были чисты, а летние ночи подмигивали нам далекими и такими несущественными для нас звездами. Эта истина, однако, не имела для нас никакого значения, ибо человеческая жизнь скоротечна; за один удар звездного сердца рождаются и умирают бесчисленные поколения людей. Но теперь – господи помилуй! – мы собираемся пережить само Солнце. В итоге мы или примем участь угольного мусора на орбите солярного кадавра, или, зашитые в саван, проследуем в Божий мир вечного света: лишенцы, не имеющие собственного дома во Вселенной.

– Тайлер, с вами все хорошо?

– Да, – ответил я, вдруг задумавшись о Диане. – Быть может, в лучшем случае мы что-то поймем, прежде чем упадет занавес.

– Занавес?

– Прежде чем все закончится.

– Не лучшее утешение, – заметил Вон. – Но соглашусь. Вполне вероятно, даже в лучшем случае нам остаются лишь такие надежды.

– Вам, марсианам, известно про Спин уже не первое тысячелетие. И за все это время вы ничего не узнали о гипотетиках?

– Нет. Простите, но такой информации я предложить не могу. Насчет физической природы Спина у нас имеется несколько домыслов.

Джейсон недавно пробовал их мне разъяснить: что-то про темпоральные кванты, сплошная математика вне досягаемости прикладной инженерии – и земной, и марсианской.

– Но насчет гипотетиков – вообще ничего. Что же касается их мотивов… – Вон пожал плечами. – Здесь тоже одни лишь предположения. Мы задались вопросом: что такого особенного происходило на Земле, когда ее заключили в капсулу? Почему гипотетики не спешили с инкапсуляцией Марса, почему выбрали именно этот момент нашей истории?

– И вы нашли ответы?

В дверь постучали, после чего в комнату сунулся один из хендлеров: лысоватый парень в строгом черном костюме. Не глядя на меня, он обратился к Вону:

– Я только напомнить: к нам едет представитель Евросоюза. Будет через пять минут.

Настежь распахнув дверь, он выжидающе застыл. Я встал.

– В следующий раз, – сказал Вон.

– Надеюсь на скорую встречу.

– Как только смогу ее устроить.

Было уже поздно, мой рабочий день подошел к концу. Я вышел через северное крыло и по пути к парковке остановился у деревянного забора, за которым возводили новый корпус «Перигелия». Сквозь щелочку между досками мне удалось рассмотреть здание из шлакоблока (без какой-либо наружной отделки), огромные резервуары высокого давления, трубы толщиной с пушечные стволы, торчавшие из бетонных амбразур. Повсюду валялись обрывки желтой тефлоновой изоляции и бухты холодильных медных трубок. Прораб в белой строительной каске громко распоряжался, рабочие сновали с тачками; на всех были защитные очки и ботинки с металлическими носками.

Здесь будет инкубатор для новой формы жизни. Здесь в колыбелях из жидкого гелия вырастут репликаторы, здесь их подготовят к запуску в самые холодные закоулки Вселенной. В каком-то смысле они станут нашими наследниками: проживут подольше, повидают побольше, побывают там, где не ступала нога человека. Наш финальный диалог со Вселенной. Если только И Ди не добьется своего, похоронив этот проект.

В тот уик-энд мы с Молли гуляли по пляжу.

Был поздний октябрь, безоблачная суббота. Мы прошагали четверть мили по песку, усыпанному окурками, а потом день сделался слишком теплым, а солнце – жутко назойливым; океан слепил булавками отраженного света, словно в его водах сновали косяки бриллиантовых рыб. На Молли были шорты, сандалии, белая легкая футболка (которая уже соблазнительно липла к телу) и надвинутый на глаза козырек на ремешке.

– Никогда этого не понимала.

Молли отерла запястьем лоб и развернулась лицом к собственным следам на песке.

– Ты о чем, Молл?

– О Солнце. То есть о солнечном свете. Вот об этом свете. Все твердят, что он фальшивый, но жара… Господи, жара-то настоящая!

– Строго говоря, Солнце не фальшивое. То, что мы видим – это подделка, но свет исходит от настоящего Солнца. Всем управляют гипотетики: укорачивают волны, фильтруют…

– Знаю, но я говорю о его движении по небу. Рассвет, закат. Если это всего лишь проекция, как получается, что она одинаково выглядит и в Канаде, и в Южной Америке? Если барьер Спина в каких-то нескольких сотнях миль от земной поверхности?

Я пересказал ей то, что однажды поведал мне Джейсон: фальшивое Солнце – это не иллюзия, не проекция на экране, это управляемая реплика солнечного света, проходящего сквозь экран, а источник этого света находится в девяноста миллионах миль от нас; по сути дела, это трассировка лучей, только в колоссальном масштабе.

– Не слишком ли сложный фокус, черт его дери? – усомнилась Молли.

– Будь все устроено иначе, мы погибли бы много лет назад. Планетарной экологии необходимы сутки длиной в двадцать четыре часа.

Мы уже потеряли несколько видов, которые кормились или спаривались только при лунном свете.

– Но это вранье.

– Если желаешь, можно и так сказать.

– Вранье. Я желаю сказать, что это вранье. Вот я стою у океана, и это вранье светит мне в лицо. От этого вранья можно заработать рак кожи. Но я все равно ничего не понимаю, и никто не поймет, пока мы не поймем гипотетиков, если мы их когда-нибудь поймем, а я в этом крепко сомневаюсь.

Вранье не поддается пониманию, сказала Молли, когда мы в ногу шагали по старинному, побелевшему от соли променаду, пока не поймешь мотивацию вруна. Сказала и бросила на меня косой взгляд из-под своего козырька. Послала мне некий сигнал, но я был не в силах его расшифровать.

Остаток дня мы провели в моем съемном домике под кондиционером: читали, слушали музыку, но Молл была какая-то дерганая, а я до сих пор не примирился с ее набегом на мой компьютер – еще одним событием, не поддающимся объяснению. Я любил Молли. Или, по крайней мере, убеждал себя в этом. А если даже это была не любовь, то как минимум правдоподобная имитация, убедительный суррогат.

Молли оставалась совершенно непредсказуемой, такой же пришибленной Спином, как и все мы, и это не давало мне покоя. Я не мог купить ей подарок: конечно, какие-то вещи ей нравились, и она хотела бы их получить, но какие? Этого я не знал, если только Молли не восхищалась чем-то вслух, стоя перед магазинной витриной. Самые глубокие свои желания она хранила в абсолютной тайне. Не исключаю, что она, как и большинство скрытных людей, искренне считала, что у меня тоже есть какие-то важные секреты.